В начале декабря 2000 года части ОГВС РФ (объединенной группировки вооруженных сил Российской Федерации) начали операцию по освобождению города Грозного от незаконных вооружённых формирований. Так началась вторая «чеченская» военная кампания.
В состав группировки входил и ВОРез (войсковой оперативный резерв) нашего полка. Это был сформированный по временному штату, усиленный разведывательной ротой, инженерно саперным взводом и артиллерийским дивизионом батальон, под командованием командира полка полковника Наседко С.А.
ВОРез «уходил» в Чечню из пригорода Моздока, где располагался в полях для боевого слаживания. Моздок это маленький, около 30 тыс. человек, провинциальный, многонациональный городок. Здесь живут большей частью русские, чуть меньше осетины, остальные кабардинцы, кумыки, армяне, корейцы, чеченцы и представители других национальностей. В городе есть техникум, СПТУ, тюлевая фабрика, газокомпрессорная станция, военный аэродром, больше десятка воинских частей.
Проехав в одну сторону 7 километров, начинается Ставропольский край, в другую 30 км.- Чеченская Республика, в противоположную сторону 30 км.- Кабардино Балкарская Республика. Сам город находится на территории Республики Северной Осетии. Через Моздок в первую кампанию в 1994 году шла основная масса войск в Чечню. Иногда, начиная с 21 часа и до 5 утра, шли воинские колонны. Гул техники не давал местным жителям уснуть. Страх закрадывался в душу обывателей, казалось, что началась война.
От Моздока до Грозного 35 мин. полёта со взлётом и посадкой, на вертолёте Ми-8. Именно здесь, в Моздоке происходили неожиданные, тёплые встречи военных людей, которых военная судьба разбросала по всем независимым государствам. А вот война сводила вместе, здесь, в Моздоке. И тогда рекой лилась водка, потому, что завтра на войну. Потом хотелось девочек и покупной любви. С денежной руки военных в городе появилась чуждая ему проституция. Говорили, что проститутки приезжали сюда на заработки. Потом появились местные. Военные говорили: «Все дороги ведут через Моздок» или «В Моздок я больше не ездок, то есть не ездец» или «город героев – Моздок»
Здесь когда-то жили братья Дубинины, открывшие процесс перегонки нефти. Здесь останавливался проездом М.Ю.Лермонтов. Это город, в котором я родился, из которого в 16 лет, одев военную форму воспитанника военного оркестра, ушёл в большую жизнь.
В день убытия ВОРез в Чечню в полевом городке части уже с рассвета началась деловая суета по сбору и построению колонны. Слышались команды командиров, бряцание вооружения, раздражённые окрики старшин, рыки прогревающейся боевой техники, везде деловая, кажущаяся на первый взгляд, бестолковая суета.
И среди этой суеты, испуганный происходящим, чистенький и ухоженный, начинающий полнеть, начальник финансовой части. В столь ранний час его сюда прислал командир полка выдать задержанную зарплату, так как офицеры напрямую заявили, что в Чечню не поедут, если им не выдадут зарплату. Колонна уже вытянулась, БМП (боевая машина пехоты) нетерпеливо газовали изрыгая сизую дизельную гарь, уже головная машина, на броне которой восседал командир полка, начала движение, а возле нач. фина ещё стояла горстка людей, не получивших долгожданную зарплату. Командир смотрел именно сюда и видел эту ситуацию, но надо было трогаться и поэтому колонна медленно вытягивалась в сторону, так называемой, Малой земли – в сторону Чечни. Уже не видно лица командира на головной машине, уже в динамиках снятых шлемофонов послышался мат командира по поводу затянувшейся выдачи, а возле нач. фина всё ещё стояли люди. Очередной, в спешке расписываясь в ведомости, на ходу засовывал деньги в карман и бежал к последним машинам, запрыгивая на любую из них. Я по недомыслию подумал: «Зачем в Чечне деньги?».
Колонна удалилась, наступила непривычная и какая-то опустошённая тишина. Нач.фин устало сидел и недоумённо смотрел на помятый, грязный и замусоленный руками листок, раздаточной ведомости. Вокруг валялся всевозможный бытовой мусор, исковерканная гусеницами БМП колхозная земля и только ветер теребил запутавшиеся в траве полоски бумаг, скреплявшие совсем недавно денежные купюры .
Через некоторое время чуть ли не каждый день в часть стали приходить сообщения о погибших и раненых. Некоторых погибших, в основном местных (Моздокского района) и из близлежащих регионов, доставляли в Моздок на ПООП (пункт обработки и отправки погибших) который находился на аэродроме. Других отправляли в г. Ростов-на-Дону, а оттуда, с сопровождающим офицером части, к месту захоронения.
Смерть не делала различий на звания и должности, судьбы и нравы, перед ней все были равны. Среди погибших были военнослужащие различных категорий. На лицах людей, кто остался в части, исчезли улыбки, многие были угрюмые. Даже бывалые, по-настоящему, а кто-то в первый раз, осознали, что такое война. Те, кто не сталкивался с ней, с ужасом познавали, что это такое.
Ее дух витал в казармах и кабинетах, парках и складах. Иногда, вглядываясь в лица однополчан, я видел их немой вопрос: «Кто же следующий будет «двухсотый?».
Как возле экспоната смерти, постоянно находились люди, пришедшие в автопарк посмотреть на притащенную туда БМП, насквозь прошитую кумулятивной гранатой РПГ- 7. Входное отверстие зияло как раз на уровне головы механика водителя рядового Мусаева. Фрагментами его мозга было забрызгано помещение БМП. Они источали рвотно трупный запах, запах смерти. В этой БМП погибло два человека, остальные выжили.
Везти хоронить Мусаева пришлось мне. Всё, как обычно в таких случаях : запаянный цинковый гроб, слёзы, горе, гневные речи о Чечне, траурный марш, сырая могила, моя речь, трёхкратный залп салюта, крест, венки, могильный холм и поминки по русскому обычаю. Больно по сердцу хлестанула увиденная нищета родителей. А сын – то, как всегда и по закону подлости, единственный.
В дальнейшем, почти всегда, когда я привозил родителям горе и несчастье в цинковом ящике, видел бедность, безысходность и отсутствие кормильцев. Почти все погибшие – единственные сыновья, на которых мать возлагала надежды как на помощь в старости.
Второй экспонат смерти, сейчас стоит в полку на постаменте. Это подорванная на фугасе БМП, где погиб весь экипаж. На днище БМП, видно приваренный лист железа размером 45х45 см., прикрывающий пробоину.
Многих захлестнула работа по подготовке, оформлению, соблюдению необходимых формальностей и отправке погибших. Это была не привычная для мирного времени работа для многих военнослужащих разных служб. К ней нельзя было привыкнуть, она собою напоминала о смерти.
Состояние близкое к шоку наступило, когда 2 января пришло сообщение о гибели в ходе боя трех военнослужащих, пяти без вести пропавших и около двадцати раненых. Некоторые офицеры с похмелья, с лёгким перегаром после Нового года, выслушав новость, стояли оторопевши с трудом соображая что же случилось: «Как двадцать раненых?! Как пять без вести пропавших?! »
Это побоище произошло 30 декабря, когда наш штурмовой отряд нарвался на засаду в Старопромысловском районе г.Грозный. Новогодние праздники не радовали, а наоборот, подчёркивали горечь и нелепость таких событий. На следующий день снова два погибших и много раненых. Через некоторое время выяснилось, что где-то затерялось тело погибшего рядового Авилова.
Откуда только не звонили, и всем нужно было доложить обстоятельства гибели, отправки тела и его утери. После этого случая, по требованию вышестоящего командования тела погибших стали отправлять только в ПООП г. Ростова-на-Дону. С практической стороны стало легче, не нужно было доставать гробы, листы цинка, одевать, упаковывать и отправлять погибших. Но, оказалось, очень трудно объяснять по телефону родственникам погибших и военкомам, почему тело отправлено в Ростов, если хоронить его надо, к примеру, как это было в Ставропольском крае или вообще в Моздоке. Наши просьбы и убеждения не отправлять местных погибших, вышестоящее начальство слышать не желало.
Если проводить параллели между двумя кампаниями, в этом вопросе мало что, изменилось. Вспоминается как-то, в августе 1995 года отправили меня хоронить погибшего в результате обстрела боевиками заставы, солдата рядового Полыгалова. Это было моё первое похоронное задание. Я тогда был заместителем командира батальона. Хоронить нужно было в городе Волжский. Почему-то была команда сверху сопровождающего отправить одного, то есть без помощников. Тело погибшего из ПООП г. Моздок было отправлено в Ростов-на-Дону. Я поездом прибыл туда. На ПООП таких, как я, оказалось около десятка человек. ПООП размещался на территории госпиталя в районе «Военвед». Все раздражённые и измученные ожиданием. Некоторые стали пить водку. Я поинтересовался, почему пьют и не боятся. Оказалось, отмечают одному погибшему 9 дней. Они здесь находятся уже неделю. Расположились на лавочках и в беседке, возле канцелярии ПООП. Подошёл какой-то полковник, начал ругаться по поводу пьянки, но захмелевшие офицеры смело и дерзко объяснили: «Мы отмечаем 9 дней своему подчинённому. Мы были вместе с ним в бою. Сидим здесь уже неделю. Вы бы лучше отправили нас, чем ругаться. Ругать мы и сами умеем». Полковник ретировался и попросил покультурней организовать это мероприятие. Я подумал: «О как все запущено». Этот ПООП подчинялся федеральным вооруженным силам, а самолеты для отправки тел выделяли внутренние войска. Ну, и, межведомственная несогласованность давала вот такие результаты.
На площадке, под маскировочной сетью стояли необитые гробы, а в них лежали погибшие, которых «ждали» родные и близкие, чтобы проводить в последний путь. Стояла августовская жара. Над этой площадкой висел сладковато – приторный, густой, трупный запах. Здесь находились тела тех, кого опознали, кого должны отправить в ближайшее время или тех, кого только что доставили. Все неопознанные лежали в рефрижераторах на железнодорожной станции.
Я с помощью обслуживающих ПООП солдат быстро нашёл своего погибшего и солдаты понесли его в палатку упаковывать. Чувствуя ответственность моего первого такого задания, я скрупулезно всё пронаблюдал и проконтролировал. Солдаты одели погибшего во все новое обмундирование и уложили в цинковый гроб. Я расписался в ведомости за обмундирование и тапочки. Пришёл солдат со шприцом в резиновых перчатках и сделал в лицо погибшего несколько уколов формалина, что бы лицо лучше сохранилось. Я про себя отметил, что движения рук солдата смелые и уверенные. Гроб закрыли крышкой и с помощью олова и серной кислоты стали запаивать. Через полчаса гроб был запаян. В крышку цинкового гроба было вмонтировано окошко размером 15х15см, так, что лицо погибшего было видно. Таких цинковых гробов, в дальнейшем, я больше не видел, хотя и похоронил 8 человек. Наверное, потому, что такой гроб стоит дороже, чем простая цинковая коробка без окошка. Такие гробы могли себе позволить только федеральные вооруженные силы, но не внутренние войска. Цинковый гроб уложили в деревянный, обитый красной материей, и забили, потом уложили в транспортировочный ящик размером 1х1х2м и вновь забили. Солдат в месте опечатывания перевязал шёлковой верёвкой и накапал расплавленного сургуча. Пришёл прапорщик и ткнул гербовую печать в сургуч. Груз 200 был опечатан и подготовлен к отправке. На все это ушло времени чуть больше часа. Солдаты работали быстро, слажено и привычно. Ни одного офицера за это время я не видел. «Мой» груз 200 отнесли на площадку для отправки.
Проходя мимо судебно – экспертной лаборатории, в открытую дверь я увидел бойца, одетого в санитарное одеяние, который стоял и скоблил скальпелем человеческую кость. Я, конечно же, заинтересовался таким фактом и зашёл туда. Меня никто не стал выпроваживать, я понял, что тут одни солдаты. Все они были заняты делом. Один из них держал в руках и скоблил череп. Поговорив с ними, я понял, что они готовят всё это на экспертизу. Мне опять стало как-то удивительно, что такую вроде бы ответственную работу выполняют простые солдаты. Наверное, они очень хорошо и наглядно понимали, что лучше здесь добросовестно работать, чем воевать в Чечне. В этот день никого, никуда не отправили. Сопровождающие ночевали кто где. У кого кончились деньги, ночевали тут же на лавочках. Это я понял, когда утром следующего дня прибыл сюда.
Опохмелившись, некоторые офицеры осмелели и после обеда стали звонить заместителям командующего Северо-Кавказского округа внутренних войск МВД РФ. Дозвонившись до одного из них, плохо сдержанным тоном, с проскакивающими матами, один из них, майор Мелешкин Г. (кто знает его, знает, что он на это способен), объяснил суть проблемы. Выплеснув недовольство, все разошлись по своим насиженным местам и продолжили ожидание. Через 3 часа прозвучала команда «На вылет». Подъехали КАМАЗы с надписью на стекле «Груз 200», стали грузиться. Грузили все: и солдаты ПООП и, на радостях, офицеры, сопровождающие груз.
Грузов оказалось 12 штук, один из них без сопровождающего, но его ожидали в пункте назначения. Когда грузили именно его, и положили край транспортировочного ящика на кузов КАМАЗа, из нижнего края ящика вдруг обильно потекла зловонная жижа. Грузившие ящик, отскочили от него как от проказы, ящик покачнулся, балансируя на краю кузова, но не упал. Возмущаясь и ругаясь, сопровождающие начали требовать к ответу начальника ПООП, но все понимали, что его нет, и не будет в ближайшее время, а самолет готов к вылету и стоит, ждет на аэродроме. Повозмущавшись, через несколько минут сопровождающие офицеры высокомерно скомандовали солдатам ПООП: «Ладно, грузите» и ящик мигом оказался в кузове КАМАЗа.
Всем хотелось побыстрее отсюда уехать. Приехав на. аэродром, загрузили грузы в небольшой транспортный или десантный самолет. Протекаемый груз уже грузили осторожно. Каждый сопровождающий проводил взглядом свой груз, но загрузку возложил на солдат ПООП. Когда взлетели и полетели, поняли, что протекаемый ящик источает страшное зловоние. Кто-то стал пить водку, кто-то дышать через мокрый платочек, кто-то терпеливо морщился, а кто-то протиснулся в вспомогательный отсек (предбанник) пилотов. Самолет летел по кругу: Волгоград, Саратов, Москва, Казань, Новосибирск, Киров, Тюмень и ещё куда-то. Я с радостью понял, что мне выходить первым.
В Волгоград прилетели уже в сумерках. Меня ожидал представитель военкомата на автомобиле ГАЗ 66. На нем приехали в областной военкомат, перегрузились в УАЗ «таблетка» и поехали в г. Волжский. Ночь получилась бессонной. Утром приехали в город, в городской военкомат. Я представился военкому и сдал документы. Он, сухощавый полковник, полистал документы и недовольно спросил: «А где извещение командира о смерти, где представление к награде, где акт опознания?». Я ответил: «Что мне дали, то я и привез». Он начал ругаться, а потом спокойно, вполне серьёзно сказал: «Я тело не приму, везите обратно». Я обалдел: «Как обратно?». После некоторых пререканий со мной он вызвал офицера и сказал: «Занимайтесь».
С этим офицером мы поехали на станцию скорой помощи, стали перегружать груз в машину скорой помощи и в этот момент появились родители погибшего. Началась суета, плач. Потребовали вскрыть ящик. Я заметил, что военком тут же. Он кивком головы разрешил вскрывать. Когда вытащили цинковый гроб, мать погибшего прильнула к окошку и тут же рухнула без сознания, не сказав ни слова. Подошел отец, взглянул и сказал: «Кажется не он». Я с удивлением подумал: «Как не он». Я подошел к гробу и взглянул в окошко. В гробу лежало тело с неузнаваемым лицом. Лицо надулось и стало коричневого цвета. Губы раздулись как у негра. Глаза были широко открыты, на выкате, зияли белыми яблоками. В уголках глаз, возле переносицы копошились белые маленькие черви. Я содрогнулся и понял, почему рухнула мать, а отец не узнаёт сына. Мать пришла в себя и в истерике кричала: «Это не он». Военком был в растерянности. Через некоторое время, отец сказал, что он узнает сына.
Потом, успокоившись, я думал: «А что же привезут те офицеры, которые обмывали 9 дней? А что лежит в том ящике, который тёк?». На похоронах, как положено приказом, я присутствовал, выступал с речью по бумажке у могилы, был на поминках, беседовал с родителями и чувствовал на себе сотни взглядов. С похорон я приехал совершенно подавленный, стало давить сердце, пока не выпил назначенные начмедом таблетки. Вот такая была отправка погибших в Ростове-на-Дону в 1995 году.
Тело Авилова так и не было пока найдено. А смерть продолжала собирать свою дань. Ей захотелось и женского тела. В ходе обстрела боевиками расположения ВОРеза, в суматохе солдат механик-водитель БМП, сдавая назад, сбил проходивших в это время сзади машины писаря – ефрейтора по контракту Ляпкало Светлану, и санинструктора – старшего сержанта Корепанову Татьяну. БМП наехала Светлане на голову, а на Татьяне повернулась для выезда. Корепанова осталась жива лишь потому, что была худая и её вдавило гусеницами в том месте, где была глубокая и большая толща грязи. В Моздокском госпитале обессилевшими и в момент похудевшими руками Татьяна стыдливо куталась в простынь и радостно от того, что осталась жива, возбуждённо рассказывала мне, как лёжа под гусеницей БМП, она кричала от боли и ужаса и отборным матом материла водителя – механика. Лежавшие в палате женщины (одна из них насупленная и молчаливая чеченка) смотрели на неё, как на человека с того света.
Солдата механика-водителя БМП совершившего наезд, отправили в Моздок и возбудили уголовное дело. Не высокого роста, худощавый, с карими, ничего не видящими от происшедшего глазами солдатик как тень бродил по казарме. Чаще просто сидел и смотрел в одну точку. Это был человек потерявший себя. Использовать где-либо его на службе было нельзя. Это был самый послушный солдат. Что ему говорили, то он и делал, как робот, как зомби. Его ни кто не трогал, ни офицеры, ни сержанты, ни дембеля, ни местные казарменные блатные.
Но время шло и лечило солдатскую душу. В его потухших глазах появилась искорка и оживила их. Солдат стал отходить от горестных дум. Уголовное дело в отношении его военный прокурор гарнизона прекратил. Механиков-водителей БМП на войне катастрофически не хватало. Приехавший в Моздок комбат, поговорив с солдатом и пытливо взглянув в глаза, решил – воевать может. Ничего, что по результатам психологической анкеты не хватает несколько баллов. Ничего, что прошло совсем ещё мало времени. Война не ждёт, война требует присутствия в ней её тружеников. Раз война, то значит сила, должна побеждать зло. И солдат снова поехал воевать. Хорошо, что накал действий уже спал. Но сидеть за рычагами БМП на чеченской земле, этому солдату пришлось до самого дембеля.
На похороны Ляпкало пришли буквально все из части, обстановка была гнетущая и тяжелая. У многих мужья, братья, сослуживцы находились еще в Грозном. На их лицах был вопрос: «Кто же следующий? Когда же это все закончится?». Сын и дочь Светланы, 8 и 12 лет, засунули руки под крышку гроба и держали мамины руки в своих. Гроб открывать было нельзя. Море цветов, людей тьма и комбат с посеревшим от потерь лицом.
Тут же, в форме и в краповом берете спецназа санинструктор разведроты – прапорщик Исаак Татьяна. Моздокчане с любопытством глазели на неё. За глаза её называли «женщина – война». Высокая, подтянутая, худощавая. Смелый, даже дерзкий взгляд. В первую чеченскую кампанию тяжело раненая и контуженая, вынесшая на себе из-под пуль не одного раненого и убитого солдата. В мирное время она могла при встрече по братски обняться с заслуживающим этого жеста солдатом, спорить на матах с любым офицером отстаивая истину и справедливость, и бить морду оборзевшему в конец солдату, объясняя при этом что такое хорошо, а что такое плохо.
В 1995 году она вместе с солдатами в с. Самашки с боем отбивала занятый боевиками дом, чтобы забрать тело убитого солдата, снайпера рядового Симонян Артура. Везти на родину, в село Заветное Ставропольского края и хоронить его пришлось мне. Похороны в психологическом плане были тяжёлыми. Армяне эмоциональный народ. Гроб несли на руках до самого кладбища. Несли с приподнятым изголовьем и чуть опущенным в ногах. Создавалось впечатление, что Артур смотрит на свой последний путь. Отца солдата почему-то поразил тот факт, что боевики, уже убитому снайперу (Артуру), прострелили указательный палец правой руки. В своих причитаниях и проклятиях отец постоянно упоминал простреленный палец сына. Он гладил руку и целовал холодный исковерканный пулей палец.
Артур был балагур, весельчак и заводила в коллективе. Конечно же приходилось его ругать за некоторые мелкие нарушения дисциплины. Его карие, выразительные, чуть улыбающиеся и большие, характерные этой нации глаза, вызывали симпатию.
Через несколько месяцев в часть пришел орден Мужества на этого солдата. Я попросил командира полка не отсылать его почтой, а отвести его мне самому. Раз я привёз родителям тело сына, то я должен привезти и орден. Благо, что это было недалеко. Я на собственной машине приехал к родителям Симоняна как к хорошим давним знакомым и был поражён тёплым приёмом. В соответствии с требованиями установленного порядка, награда должна вручаться должностным лицом, то есть работником военкомата. Поэтому я, извинившись перед родителями и объяснив всё это, показав орден, повёз его сдавать в военкомат. Мать Артура молча плакала и гладила орден. Было больно видеть, как её слёзы падали на металлическое изделие. Отец горячо просил меня: «Привези мне гранату, я отомщу за сына» Пришлось отцу читать мораль. Было видно, что горе, как кровоточащая, ещё незарубцованная рана у этих простых людей. Отец влез в долги и привёз из Еревана памятник во весь рост из чёрного мрамора, как он говорил: «Самый крутой».
В 10 километрах от этого памятника, стоит ещё один памятник, тоже во весь рост, из белого мрамора. В соседнем селе похоронен старший пулемётчик младший сержант Киктев Виталий. Земляк и сослуживец Симоняна, он погиб в этом же бою. Хоронить поехал капитан Григорьев Д., совсем из другого подразделения. Офицеры знающие Киктева, все были на войне.
Григорьев уехал в Ростов-на-Дону, получил тело и привёз родителям. Всем селом подготовились к похоронам. По причине долговременной доставки тела, вскрыть цинк военком разрешил только на кладбище, непосредственно перед захоронением. Гроб открыли, а там не Киктев, тело другого солдата. Все присутствующие говорили: «Это не Виталик». По документам – тело Киктева, а на самом деле – не его. Мать, обливаясь слезами, на подкошенных ногах кричит: «Это не Виталик, мой Виталик жив». И нельзя было понять: радуется она или нет. У неё началась истерика.
Тело сфотографировали, составили необходимые документы и захоронили. Помянули, всё сделали как положено, как «своему». Григорьев приехал с серым лицом, осунувшийся, какой-то придавленный, заикаться стал ещё больше. Сутки запоем пил водку (он любил это дело) сутки отходил от неё.
Вскоре в часть приехали родители Киктева. Пришлось вызывать из Чечни солдат, которые видели Киктева мёртвым и грузили его тело на БТР для подвоза к вертолёту. Встретившись с ними, после всего услышанного мать Киктева трясла за воротник бушлата одного из солдат-свидетелей и умоляла: « Скажи, что это не он, ну скажи, что это не он». Потом перестала плакать и с металлом в голосе стала говорить: «Ты врёшь, ты всё врёшь, Виталик жив». Солдат грязный, опалённый войной, только что с колонны, ошалел от происходящего, не знал, что сказать, стоял как истукан и молчал. Непосвящённый в эту ситуацию человек, так и подумал бы, что солдат врёт.
После беседы стало понятно, что тело Киктева потеряно. Горестные испытания для родителей только начинались. Капитан Григорьев дважды ездил в Ростов на Дону, вместе с родителями дважды осматривали трупы, хранящиеся в рефрижераторах. Но тела Виталика не было. Отец – Николай, супруге давал осматривать только те тела, которые вызывали сомнение. Просмотрели они не раз и видео записи имеющихся или захороненных тел. Николай рассказывал мне, какой кошмар ему пришлось пережить. Это такая уму не постижимая психологическая травма. Николай оказался сильнейшим человеком. Он перенёс эту травму, без всякого лечения, реабилитации и коррекции.
Через три месяца капитана Григорьева снова вызвали в судебно медицинскую лабораторию. Оказывается, отец Киктева нашёл тело сына. Нашёл там же. Внимательно осматривая каждое тело, по родинке и детскому шраму он нашёл сына.
Они же неузнаваемые, страшные, окровавленные. Смерть, особенно на поле боя, искажает лица. В кино этого не показывают. Это мало кто знает.
Мне до слёз жалко этих простых, добрых людей. Мать, Светлана не смогла перебороть горе. Оно навсегда и глубоко поселилось в её душе и теле. В 2002 году, по телефону, Николай сказал мне: « Светлане ничего не помогает, она плохая, я боюсь, что потеряю её». Сегодня я боюсь звонить им, боюсь услышать непоправимое.
Будь ты проклята, война.
От вышестоящего командования поступило распоряжение, направить в район выполнения СБЗ (служебно-боевых задач) старшего офицера, для производства расследования факта утери тела рядового Авилова и его розыска. По своему характеру эта задача была необычная, и выполнение ее возложили на офицеров группы по РЛС (работе с личным составом). Об этом пришел и сообщил нам, офицерам РЛС, заместитель командира полка по РЛС. Стали решать, кто ж поедет. Как бы тяжело не было в эти дни на службе, но ни кто не хотел ехать, у каждого были уважительные причины. Заместитель по РЛС сказал мне, что кроме меня больше не кому ехать, что бы я сообщил об этом жене и утром следующего дня дал ответ.
В этот вечер, после работы, мы офицеры, по какому-то поводу собрались выпить. За столом, после выпитого, я осмелел и, понимая, что действительно кроме меня больше некому ехать, сказал, что я поеду, и что это уже мною решено твердо. Придя домой, я сообщил обо всем жене. Конечно же, в ее глазах был страх. Я убеждал ее, что еду не воевать, а проводить расследование и искать тело Авилова.
Уже через день, 13 января 2000 года, будучи начальником автомобильной колонны, я выехал в Чечню в район ст. Ассиновская. Маршрут движения проходил через н.п. Вознесенская. Эта поездка мне надолго запомнилась. Именно на вершине Вознесенского перевала у одного груженого топливом бензовоза отказали тормоза. На дороге лежал укатанный снег. В связи с тем, что устранить поломку не представлялось возможным, а топливо нужно было обязательно доставить на ВОРез, я принял решение буксировать бензовоз.
Как назло, его водитель оказался не опытный и не продолжительного срока службы. Потихоньку поехали. Не проехали и одного километра, как на крутом и скользком повороте оборвалась жесткая сцепка. Больше жестких сцепок в колонне не оказалось. Я мысленно обматерил заместителя командира части по технике. Пришлось зацепить бензовоз на обыкновенные троса, это уже было серьезное нарушение мер безопасности. Поэтому, назначив старшим головной машины одного майора, я сел старшим в буксируемый бензовоз, решив, что если что и случится со мной, то пусть сейчас, чем не известно где и как. А вообще то хотелось довести колонну без происшествий. Что мы пережили с водилой, пока не спустились со спуска перевала, известно одному всевышнему. Тормозили естественно своей «мордой» об зад кузова впереди идущего УРАЛа. Его задний борт разбили, свой бампер оторвали, но все же спустились. Водителю я приказал дверцу кабины слегка привязать веревкой, и если бензовоз будет уходить в обрыв, то выпрыгивать из машины, но по моей команде. Водила, конечно, молодец, весь взмок от напряжения, но не сдрейфил, справился. Я, честно говоря, на успешный исход уже и не надеялся.
До расположения ВОРеза полка мы добрались без происшествий, долетели, как к себе домой. Палаточный наш лагерь располагался в стороне от н.п. Ассиновская, в поле.
Увидев знакомую местность, сразу вспомнился 1995 год. Тогда, где-то здесь располагалось командование группировкой частей внутренних войск МВД РФ. Это военное скопище вояки между собой называли «Куликово поле». Наверное потому, что министром внутренних дел РФ в это время был генерал армии Куликов, а может, применили историческую значимость Куликова поля проводимой военной кампании. Тогда ВОРез нашего полка обеспечивал охрану и оборону командования группировки.
Вспомнился капитан Юсубахмедов Бахтияр, обеспечивающий своим взводом везде и всегда охрану самого командующего. Симпатичный таджик по кличке «Шайтан». Настоящий басмач, только на современный лад и в российской военной форме. Он находился тогда в Чечне, непрерывно, более чем полгода. После второй чеченской кампании майор Юсубахмедов исчез из Моздока и со службы.
Люди войны, каковы Ваши судьбы?
Необходимо заметить, что «Куликово поле» располагалось в непосредственной близости от территорий, которые ещё полностью находились под контролем боевиков. В 15-20 км от ставки командования проходил, так называемый, передний край обороны, на военном жаргоне «Передок». За передком находились ещё не подконтрольные войскам населённые пункты: Бамут, Рошни-Чу, Гехи, в стороне Самашки и другие змеиные гнёзда боевиков.
После безуспешных и неоднократных попыток овладеть Бамутом, с Куликова поля его стали обстреливать из артиллерии. Залпы артиллерийской установки «Град» напоминали «Катюшу» в кино. «Град» бил 2-3 раза в сутки в разное время после корректировки артразведчиков результатов огня. После такой экзекуции из города ушли все: и боевики и местные жители. Город долго стоял никем не занятый. Стоял пустым и разбитым.
Некоторые шальные развед.группы и просто смельчаки заезжали в Бамут. Поражала тишина, пустота, разрушения, брошенность впопыхах очагов и домов, трупы собак, посечённые осколками ворота, торчащие в земле оперением вверх корпуса неразорвавшихся снарядов «Град». Город был в полном смысле мёртвым. Конечно же, брали с собой всё, что плохо лежит и может пригодиться в условиях полевой жизни. Иногда одна такая группа натыкалась на другую, такую же. Несмотря на опознавательные знаки, обе ощеривались стволами оружия, готовыми открыть огонь. Глаза бойцов пытливо шарили, изучали, запоминали, анализировали друг друга. Можно было нарваться на переодетых боевиков, на прокуратуру, на ФСБ. Разъезжались, делая вид, что ничего не заметили и вообще ничего не произошло. Иногда в разных сторонах города раздавались взрывы – это означало, что там шарятся такие же любопытные и что-то подорвали.
Возле посёлка Гехи располагался один из наших батальонов. Командир батальона майор Салагаев С. злоупотреблял спиртным. По этой причине солдаты были грязными и полуголодными. С продовольственного склада тащили все, кто мог и как мог. Повар контрактник вынужден был ночевать на складе – палатке и на каждый шорох стрелять в воздух из автомата боевыми патронами. Вооружённый часовой у склада был для воришек, как зайцу стоп сигнал.
На линии переднего края обороны, с целью боевого охранения группировки, располагались заставы: каждая по 15-20 человек во главе с офицером, а через одну и сержантом по призыву. В один из наездов начальство «обнаружило» в них низкий уровень боеспособности. Повышать её, почему-то, послали меня, – замполита батальона.
Проведя на каждой из них по двое суток, пришлось бороться с обыкновенной расслабухой по причине заброшенности этих подразделений. Вши поголовно у всех, вода – привозная, только на приготовление еды. Нехватка дров, тоже привозные. Офицер спит в обнимку с солдатами, а иначе не согреешься. Больше половины застав располагались в землянках. Освещение – самодельным светильником из крупной гильзы, на солярке. Фонарик – только для особых случаев. У всех лица закопчённые. Отхаркивают чёрной слизью. Я стоял, смотрел на них и думал, что никто, никогда из их родных не узнает, какой вред нанесён здоровью и лёгким этих людей. Завоз продуктов один раз в неделю. Хлеб цветёт, высушить негде. Солдаты одеты кто в чём, как партизаны, но сержант в кроссовках. У проезжающих машин клянчат хлеба и сигарет. На дальней заставе хлеба вообще не было. В нарушение всех требований начальник заставы выставлял у дороги особый пост просить у проезжающих машин, чего-нибудь поесть. На этой заставе можно было ловить рыбу и копать дикий чеснок, что и делали солдаты. А можно было и подорваться на «растяжке». Каждую заставу боевики прощупывали огнём, изучали и ждали удобного случая для нападения.
Стоявшая недалеко застава «федералов» собралась и ушла. На месте их стоянки удалось поживиться кое-чем. Было радостно и удивительно, когда нашли почти полные бочку смальца и бочку томатной пасты. Валялись брошенные, почти новые противогазы, автоматные магазины, штык – ножи. Такая бесхозяйственность поразила всех. Да «федералы» могли себе такое позволить. Но хлеба-то не было. Его надо было ждать или просить.
Что бы выжить на таких заставах, выполнить поставленную задачу, сохранить боеспособность, людей и их здоровье, требовался ратный, изнуряющий, не знающий отдыха труд командира и всего коллектива.
Здесь же, на «Куликовом поле», шастала и «костлявая с косой». От затяжного выстрела (осечки) погиб лейтенант Верёвченко С.
Повар контрактной службы, сержант Митюшев В., балуясь автоматом, убил связиста рядового Завгороднего. Пуля попала точно в артерию на шее. Кровь фонтаном била из раны. Завгородний с ничего не понимающими и тускнеющими глазами сползал спиной по стене землянки на корточки. Прибежавшая медик, зажимая пальцами рану, перекрывала уже слабеющую струю, но ничего больше сделать в этой ситуации не могла. Через пять минут солдат был в луже крови и мёртв. Медик стояла на коленях, рыдала от бессилия и, вытирая слёзы, размазывала их по лицу вперемешку с кровью Завгороднего. Митюшев сидел, оторопевши, и искренне удивлялся, почему автомат вдруг выстрелил? Завгородний был толковый и порядочный солдат, его знал весь батальон. И как всегда в таких случаях, единственный сын в семье. Его отец – прапорщик федеральных вооружённых сил – в это время тоже находился в Чечне. Хоронить Завгороднего командир полка послал самого Митюшева.
Мне пришлось вести Митюшева в Грозный в прокуратуру. Имеющиеся и требующие этого документы «говорили» о том, что он из прокуратуры домой не вернётся. Он сознательно и добросовестно ехал в тюрьму и просил не надевать на него наручники. В Грозном нас встретило серое, мрачное, разбитое после штурма, здание аэропорта. На первом этаже гулял ветер, было мучительно холодно. Я грелся водкой, Митюшев отказался. На втором этаже оказалась столовая. Кормили всех подряд, кто допущен в здание аэропорта. На столах – колбаса, сыр, масло, белый свежий хлеб, сладкий чай и вполне съедобные блюда. Возле столов для начальства – официантки в белом. Как при коммунизме.
Через несколько лет, когда я по какой-то служебной причине пришёл домой к Митюшеву, его жена с любопытством смотрела на меня – «Это тот самый Морозов, который возил моего мужа в тюрьму!?».
Возле аэропорта – госпиталь, где лежал, находясь на грани жизни и смерти, раненый в голову при обстреле заставы рядовой Абилов. Проведать его меня, естественно, не пустили, он лежал в реанимации. Через семь дней он умер.
В ожидании вертолёта я стал бродить вокруг аэропорта, с грустью вспоминая каким он был в мирное время. Через дырку в ограждении я проник на территорию аэропорта. Никто на меня не обращал внимание. Увидев кирпичное здание с надписью « морг», я направился к нему. Надпись была сделана неряшливо и размашисто чёрной краской. Моргом оказался небольшой пустой гараж. Только вдоль стены на носилках сиротливо лежали три трупа. У всех была грубо задрана одежда с целью осмотра ранений на теле. Как осмотрели, так и оставили, не поправили. У всех обшарены, вывернуты карманы, их содержимое валялось тут же, рядом.
У мёртвого солдата аккуратные и маленькие икона и тексты молитв. С внутренней стороны пояса брюк чьей-то заботливой рукой, аккуратно вшита чёрная лента с церковными рисунками и надписями: «Спаси и сохрани». В гневе я подумал: «Где же ты всевышний, куда ты смотришь, почему же ты не уберёг молодого пацана, который наверное близок был к тебе и к вере?» Трупы были страшные, в крови, с обезображенными минно-взрывными ранениями.
Иногда мне снится сон – кошмар: будто бы я по службе нахожусь в морге. Он переполнен трупами. Повсюду лежат убитые солдаты. У каждого какое ни будь видимое смертельное ранение, окровавленные бинты. Их лица обезображены нестерпимой болью и ликом смерти. Тут я замечаю, что один из них живой. Он встаёт, подходит ко мне и обращается с просьбой вызволить его от сюда. Я беседую с ним, уточняю, почему же он несправедливо находится здесь. Но тут походит ещё один солдат. И ещё подходит. И ещё. Оказывается их много таких. Они меня окружили и каждый просит помочь. Я вижу, что остальные лежащие шевелятся и то же встают, с целью обратиться ко мне. Я недоумеваю, как же так случилось, что их посчитали убитыми. Ведь сюда так просто, по ошибке не попадёшь. И очень хочется, до боли в душе, разрешить эту несправедливость, эту нелепую ошибку. Сон обрывается. А я ни кого из них не смог вывести из морга.
Ребята простите меня! Я многих Вас отправлял в последний путь.
Как и во всякой войне, в первой чеченской кампании не обошлось без загадочных легенд. Общаясь с «чеченцами» уже после войны, так сказать в мирное время, я несколько раз слышал историю о танке-призраке.
Загадочное явление происходило в разных случаях примерно так. Перед как правило тяжёлым боем, штурмом или операцией, обычно в вечерних сумерках, откуда ни возьмись к расположению отряда, воинской части или заставы подъезжал танк. Вопреки всем преградам боевого и инженерного охранения лагеря, танк подъезжал именно беспрепятственно. Высунувшись по пояс из люка башни, чумазый но бравый солдат предлагал танковую поддержку во время боя, в обмен на сухой паёк или жратву по существеннее. Объясняя это тем, что их воинская часть ушла из пункта временной дислокации, а их «забыли». Вот и бродят они в поисках своей части.
Командир малообеспеченного мощными огневыми средствами отряда конечно же соглашался на это. Экипажу танка давали продуктов вдоволь, всё что есть и не жалко.
В бою «бесхозный» танк действительно оказывал мощную огневую помощь, а иногда обеспечивал успех боя. Но вот по окончании боя он как то незаметно и сказочно исчезал. Оказывалось, что ни кто не запомнил номер танка ( называли самые разные или противоречивые) ни как выглядели солдаты экипажа, как были одеты, о чём говорили.
На доклады командиров отрядов получивших помощь от загадочного танка вышестоящему командованию, поступал ответ :« потерявшегося танка не может быть. Не порите чушь».
Из штабной палатки это действительно так и представлялось. А вот находясь непосредственно в поле, совсем в другой обстановке, такой факт был вполне даже и возможным.
Знатоки подобных явлений говорят, что это бродит призрак одного из многих погибших танковых экипажей Майкопской танковой бригады. Отряд этой бригады почти полностью, грамотно, методично и жестоко сожгли и разбили боевики 31.12.1994 года на улицах Грозного во время штурма президентского дворца. Тогдашний министр обороны Грачёв П. хотел город задавить броневой мощью и овладеть им. Но «защитники» Грозного показали на что они способны и что умеют воевать.
С «Куликова поля» в 1995 году уходил на штурм п. Самашки ВОРез нашего полка. Штурм проходил успешно. Войска уже почти овладели п. Самашки, но сверху поступила команда: «Остановиться, отойти». Штурмовые отряды развернулись и ушли из п. Самашки, как побитые собаки, унося с собой тела убитых. Почему была дана такая команда, нам не известно. Наверное, бывший министр обороны Паша Грачев знает.
И вот опять Чечня, только уже январь 2000 года. В лагере и вокруг замешанная техникой непролазная грязь, а возле пищеблока грязевая жижа, образованная солдатскими сапогами во время приема пищи три раза в день. И в этой грязи, возле полевых кухонь, сидела и чистила картошку повар прапорщик Федорова Люда.
Я поздоровался и спросил, почему она чистит картошку, ведь она повар. Люда ответила, что больше некому, все находятся на спецоперации, а кушать варить надо.
Наши в это время выбивали боевиков из н.п. Алхан-Кала, который они захватили ночью. Я спросил у Люды чего-нибудь поесть, она, извиняясь, дала мне холодные макароны, которые я с большим удовольствием проглотил тут же. Пройдясь по палаткам, я попросил уюта у старшины АЗДН, старшего прапорщика Кухлий М.
У него в палатке было тепло, чисто и уютно, не зря он считался самым лучшим старшиной в полку. В последствии у него в 2003 году в результате террористического акта, совершённого шахидкой, в Моздоке в автобусе, перевозившем людей на аэродром, погибла жена, военнослужащий по контракту.
По возвращению личного состава из спецоперации ВОРез спешно собрался и передислоцировался на окраину Старопромысловского района г. Грозный. Я доложил командиру полка о своем прибытии, на что он сказал: «Что, разбираться приехал? Воевать надо. Ну, разбирайся, мне потом доложишь». Я собрал всю информацию по факту гибели и отправки тела Авилова и отразил ее документально.
Наш личный состав отличился и проявил себя в спецоперации по уничтожению боевиков в н.п. Алхан-Кала. Ночью ВОРез был поднят по тревоге. Стремительно подойдя к Алхан-Кале, с ходу начал штурм посёлка. Как монголо – татары, как смерч отряд по сути дела ворвался в посёлок. Используя фактор внезапности, он быстро продвинулся к стану боевиков. Огонь был до того плотным и шквальным, что косил всё, что встречалось на его пути. Основная часть боевиков была уничтожена. Посёлок «был в наших руках» Вышестоящим командованием нашему ВОРезу было дано название «Штурмовой отряд №1» (ШО №1). Это название нашло свое отражение во всех боевых документах. Командиром отряда был назначен командир батальона подполковник Просяник С.В., но общее руководство осуществлял командир полка.
Говоря о Просянике С.В., нужно сказать, что это комбат от бога, это настоящий комбат. Что интересно, он никогда не кричал на подчинённых, отдавал команды, требовал, ругал, убеждал, наказывал, спокойным, не громким, но твёрдым голосом. И команды и задачи, казалось бы, заведомо не выполнимые выполнялись. Просяник буквально всем, похож на киноактёра Дедюшкина. Когда я слышу песню группы «Любэ», «Батяня комбат», я всегда вспоминаю Просяника.
В 2002 году подполковник Просяник, во время проведения учебного боевого гранатометания подчинёнными, закрыл своим телом солдата, который уронил гранату РГД- 5 себе под ноги. На солдате ни царапины, а вот ноги Просяника до колен приняли все осколки на себя. Фотографируя Просяника в столовой, в госпитале на доску почёта, я с гордостью всем любопытным рассказывал, почему он на костылях. Официантки с любопытством смотрели то на Просяника, то на его медали и погоны парадного кителя. Белая рубашка и чёрный галстук привлекательно подчёркивали его болезненную бледность.
Командир полка назначил меня исполнять обязанности заместителя командира ВОРеза по работе с личным составом. Как-то он вызвал меня вечером и сказал, чтобы до утра был готов флаг с надписью «ШО №1». Уже к двум часам ночи этот флаг был готов. Делать пришлось самому. Такое ответственное задание солдату поручать мне не хотелось. Флаг получился солидный. Размещался он на БТРе командира полка и выезжал на все боевые задания. Нужно сказать, что военнослужащие других воинских частей с завистью смотрели на него. Это было трехцветное полотнище с большими буквами «ШО» №1.
После безуспешной попытки войсками овладеть Старопромыс-ловским районом и очистить его от боевиков, нашему штурмовому отряду была поставлена задача во взаимодействии с другими частями отрезать этот район от города. На острие вклинивающихся сил, находился наш уже прославившейся в Алхан-Кале штурмовой отряд. На подготовку дали сутки. Офицеры ротного звена роптали: «Это же не в войнушки играть».
В первый день операции командир полка оставил меня старшим в опустевшем лагере. Я обошел палатки, проверил и переписал людей. С тревогой и волнением поглядывал в ту сторону, куда ушли наши. Утром стала слышна канонада. Голову волновала мысль: «Как там наши?». На большой скорости «прилетал» на БМП в лагерь заместитель командира батальона по технической части капитан Барышнин А., брал боеприпасы, воду, еду. За лихую езду и то, что появлялся и шнырял везде, его прозвали «Ворон», и позывной по радиостанции был у него такой же.
Канонада то стихала, то грохотала с новой силой. Через некоторое время ко мне подошел сержант контрактной службы Минбубаев Миша, который отвечал за подвоз воды и сказал: «Чего сидишь, поехали, посмотришь». Он жил с семьей в Моздоке, с нами в одном подъезде и между нашими семьями сложились дружеские отношения. Я сел в кабину его АРСа, так называемого водовоза, (авто разливочной станции) и мы поехали в исходный район наших сил.
В исходном районе располагались пункт боепитания, пункт приема раненых и погибших и резерв. Мы с Мишей поднялись на вершину высотки. Справа, от неё, в огромном окопе, располагался командный пункт. Под маскировочной сеткой было видно генерала, командира полка и офицеров взаимодействующих сил. В глубине располагались артиллерийские подразделения и мощные огневые средства, которые периодически открывали огонь. Внизу было видно частный сектор Старопромысловского района. Слышалась стрельба, кое-где клубился дым, можно было наблюдать разрывы снарядов.
Слева располагался танковый взвод, который вел огонь. Танки стреляли с оглушительным грохотом, изрыгая пламя из стволов. На башне танка, прячась за крышку люка, сидел офицер, который корректировал огонь. Меня удивила толщина крышки люка, около пяти сантиметров. С начала трассирующими пулями давал целеуказания пулеметчик, а затем стреляла пушка. Я заинтересовался работой танкистов и с интересом смотрел на них.
Вдруг, совершенно неожиданно раздался свист пуль, пролетающих мимо нас, а впереди в пяти метрах от нас поднялись фонтанчики земли. Мы с Мишей, испугавшись, резко присели и как раки попятились своими задами в обратном направлении. Такой ситуации я был крайне удивлен. Потом со страхом думал, что мог быть бесславно убитым. Стало понятно, что внизу не просто бандиты, а люди, умеющие воевать.
На пункте приема раненых сидели наши медики и пили чай из закопченных кружек. Пункт приёма раненых – это просто площадка земли, где стояли санитарная машина, грузовой УРАЛ, носилки, открытые ящики с медикаментами, термоса с водой и костёр с чурками для сидения. Канонада внизу усилилась, а через некоторое время привезли одновременно пять человек раненых. Медики работали быстро и уверенно, сокрушаясь, жалели и успокаивали солдат. Я подошел к каждому, опросил и записал их фамилии, должности, подразделение и характер ранения. В ходе боя боевики оказали ожесточенное сопротивление, много оказалось заминированных мест и активные действия на сегодня наши войска прекратили.
Вечером на совещании командир стал спрашивать у начальника (МПП) медицинского полкового пункта капитана Мишина К. о потерях: кто, из какого подразделения, их должности. Мишин заартачился: «Я знаю только фамилии, количество всего и примерный диагноз». Командир начал злиться и «валить» вопросами Мишина, тот в свою очередь стал пререкаться и возмущаться, мол, это в мои обязанности не входит. Чтобы остановить Мишина и как-то отвести гнев командира, я спросил разрешения и доложил всю информацию по раненым. Но командир зацепился к Мишину основательно: «Почему замполит знает, а Вы не знаете?». И тут же возложил на меня помимо своих обязанностей, задачу: вести строжайший учет личного состава, раненых и убитых, полные данные на них, а также прибывших и убывших.
Следующие два дня шла подготовка к операции. Прилетали на вертолетах генералы и полковники, проверяли готовность отряда, проводили инструктажи и короткие совещания. По всему чувствовалось, что операция будет серьезной.
Операция началась с десяти минутной артиллерийской подготовки. Так грохотало, что я подумал, так всех боевиков завалит, некого будет штурмовать. Однако, я глубоко ошибся. Офицеры, солдаты и саперы рассказывали потом, какие боевики устроили подвальные и подземные ходы – сообщения, убежища и огневые позиции. Всё из бетона, заблаговременно подготовлено. Частенько в подвале был еще один подвал, а в нем еще и земляное укрытие с предметами первой необходимости. Все дома и подвалы сообщались между собой.
С начала действий штурмовых групп с воздуха их прикрывала авиация. Самолеты с воем пролетали на низкой высоте. Всё это напоминало войну, которую мы видели в кино. В душе было непередаваемое волнение и тревога за своих. Стали привозить раненых. В этот день их набралось около десяти. Медики, как всегда, работали быстро и четко, только женщины перевязывали и плакали. Когда действия штурмовых групп заканчивались, снимали стресс спиртным в разумных пределах.
Когда первой партии раненых оказали первую помощь, их стали грузить в кузов УРАЛа для отправки в 66 МОСН (медицинский отряд спец. назначения). Это как минигоспиталь. Некоторые легко раненые, кряхтя и матерясь, сами взбирались. Я решил пронаблюдать процедуру сдачи раненых, ведь именно туда сдавали тело потерявшегося Авилова, залез в кузов машины и сел на пол. Скамеек в кузове не было, на полу была постелена солома. Кое-где лежали рваные, старые матрацы, на них положили лежачих. Старшим машины в кабину села женщина – медик. Поехали. Засек время, ехали полчаса. Но для раненых эти полчаса были дополнительным испытанием. Дорога, естественно, полевая, вся в рытвинах и ухабах, скорость 5-10 км в час. Держаться хорошо в кузове не за что, раненые валились друг на друга, кричали от боли, у некоторых возобновлялось кровотечение.
Обратно я ехал удрученный увиденным. Вернувшись, заметил угрюмые лица медиков. Возле санитарной машины лежал убитый солдат. Ранение было в грудь, в область сердца. Я подошел к нему и долго стоял, смотрел на него. Тяжело осознавать смерть сослуживца, особенно если это твой подчиненный. Медики рассказали, что солдата привезли из района еще живым, он скончался уже здесь. Медики сложили в целлофановый пакетик его военный билет, личные вещи и булавкой прикололи к гимнастерке на груди (такой порядок). Я составил акт опознания. Вечером начальник медицинской службы майор Шляхов Б.А. попросил меня отвести убитого в 66 МОСН и сдать. Я согласился, чтобы посмотреть, как происходит процедура сдачи убитых. Впоследствии всех погибших пришлось сдавать мне. После утери тела Авилова этот вопрос стал сложным, бюрократическим и ответственным. Например, сдавать погибшего должен только старший офицер, после 20 часов вечера – не привози, военного билета или какой-нибудь бумаги нет – не привози. Не примут, как ни проси.
В один из дней, не помню почему, уже вечером привезли из района убитого солдата. Уже стемнело, его привезли в палаточный городок, так сказать домой, и оставили лежать в кузове УРАЛа. На совещании, после ужина, начальник медслужбы естественно доложил об этом командиру. Командир стал ругаться: «Неужели нельзя было сдать, обязательно нужно было его вести в расположение. Вы что не понимаете, что он своим присутствием деморализует солдат. Замполит, бери его сейчас же и увози отсюда». Я сказал: «Вы же знаете, что после 20 часов не принимают». Но командир был непреклонен. С тяжелым чувством на душе я вышел из палатки, вызвал водителя и мы поехали. ПООП находился недалеко. Я ехал и думал, как же уговорить начальника ПООП, что бы он принял тело. Если его не окажется на месте, то вообще дело труба. Прибыв на ПООП, ко мне вышел сам начальник. Я подчеркнуто по-уставному представился ему. В ответ он представился мне. Я был приятно удивлен. Оказалось, что у него фамилия такая же, как и у меня. У меня в голове промелькнула радостная мысль: «Тело я сегодня сдам». Так оно и случилось. Подполковник оказался москвич, тоже приятно удивлен и отчество у него было такое же, как и у меня.
Наши в первый день операции в лагерь не вернулись. Было приказано закрепиться на тех рубежах, которыми овладели. Штурмовые группы устраивались в удобных для обороны местах и зданиях. Организовывали круговую оборону, боевое охранение и устраивались на отдых, если это можно так назвать.
Частенько из темноты, казалось совсем близко, кричал боевик: «Солдат, Аллах Акба-а-ар». От этого голоса мурашки пробегали по телу, и спать на ближайший час не хотелось. Огонь разводить нельзя – боевики сразу обстреляют. Всю ночь будут долбить, а то еще и атакуют с целью захвата. Курить можно только в кулак. Частенько офицер, командир штурмовой группы, злой на бестолковых солдат, пинал за нарушение светомаскировки. А за сон на дежурной огневой позиции, получай кренделей по полной программе. Злой, как собака – не расслабишься. Злой, а думает о безопасности, он за солдатские души в ответе. Злой, а солдата спасает в тяжелую минуту. Так, командир взвода старший лейтенант Шмаль Л. в бою, на себе вытащил из-под огня двух раненых солдат. Кожные покровы лица и головы у него были посечены осколками. Он дал себя перевязать и снова рванул в район действия взвода (штурмовой группы).
Где закрепились, там же и ужинали. Без обеда сухой паек кажется вкусным, хоть и холодный и без чая.
Второй и третий дни были самыми тяжелыми и напряженными. Я находился на пункте приема раненых, вел записи и учет раненых и погибших. Каждый день было по 17 раненых и по 2-3 погибших. Боевиков приходилось выбивать как сусликов из нор. И выбивал их простой, уставший, холодный, полуголодный солдат.
Один раз был наплыв раненых, привезли в течение 10 минут больше десятка раненых. Ранения осколочные и пулевые. На улице февраль месяц, минусовая температура. Под жгутами, на теле раненых торчат огрызки бумаги, чаще конвертов от писем от родных, на которых корявым солдатским почерком в спешке и горячке, чем попало, а иногда и кровью (ручки то нет), написано время наложения жгута на рану. Что поражает, никто не орет, только стонут. Терпеливо ждут, когда подойдет медсестра и просят обезболивающее. Жадно затягиваются сигаретами. Медсестра начинает горячо объяснять, что если на месте ранения сослуживец, который оказывал первую помощь, вводил прамидол (сильно действующий обезболивающий препарат), то больше никак нельзя.
Очерёдность обработки раненых зависит от степени тяжести ранения. Принцип работы такой: осмотреть, определить диагноз (громко его выкрикивает, а записывает другой медик), если нужно и можно – обезболить, проверить время наложения жгута, (некоторых очень долго доставляли), остановить кровотечение, обработать рану, наложить повязку с шиной или без неё.
В суматохе получилось, что среди раненых лежал на носилках убитый солдат. Я не спешил им заниматься, успеется, лежит себе, ну и пусть лежит, отвоевался. Сейчас важно по быстрее отправить раненых. Опрашиваю и записываю данные раненого рядового Муха. Не расслышав его, прошу громче сказать фамилию.Он видит, что вокруг гам и суета, громко так повторяет «Муха». А в это время, рядом, медик капитан Мишин К. наткнулся на убитого и спрашивает: «Как фамилия двухсотого?». В этот момент как раз и прозвучало слово «Муха». Мишин громко кричит: «Запишите, рядовой Муха двухсотый». Услышав эти слова, у моего солдата на лоб полезли глаза и он дрожащим неуверенным голосом говорит: «Товарищ майор, я же не двухсотый». Добавить нужно одно обстоятельство, капитан Мишин был подвыпивший.
Как-то раз на БТРе привезли раненых, не наших, а «федералов». В глаза бросился полулежащий на броне солдат. На одной его ноге отсутствовала половина голени – подорвался на противопехотной мине. На обрубке голени был намотан большуший ком бинтов. Выше голени наложено два жгута. Но кровь текла ручьем и залила, забрызгала броню БТР в том месте, где находился солдат. Его положили на носилках, как и всех, на землю. Он стонал и держал на весу обрубок ноги. Обрубок дрожал от напряжения. В глазах солдата страх и ужас. Я понял, раз в сознании, значит уже наколот наркотиком. Я подошел к нему и сказал: «Давай положим ногу на носилки, тебе так будет легче». Он разрешил взять обрубок ноги и мы осторожно положили ее на носилки. У солдата на лице появилось облегчение, но теперь его стало колотить всего. Я отстегнул от своего пояса фляжку со спиртом и дал ему сделать несколько глотков. Увидев это, начмед – майор Шляхов А. стал кричать на меня: «Ты что делаешь, ему же наркотик ввели!». Мне было удивительно, почему это нельзя спиртику, когда колят наркотик.
На пункте приема раненых уже все знали, что находится у меня во фляжке. В ней был спирт наполовину разбавленный красным домашним вином, который мне передавала с оказией моя супруга Роза. Это была волшебная по согревающей способности жидкость. Одного – двух глотков хватало, чтобы согреться. Такую бодягу мне легче было пить, нежели спирт, разбавленный водой. Многие, попробовав, удивлялись такому вкусу.
Среди раненых лежал солдат на животе с оголенной задницей. Его белая на грязно камуфлированном фоне попа мелко дрожала от боли и холода. В одной из ягодиц зиял кроваво – черный осколок величиною в грецкий орех. Я стал шутить с ним: «Какое у тебя хорошее ранение».
18 февраля на БМП вдруг приехал замполит батальона капитан Гордиенко Ю. и «Ворон» капитан Барышнин А. и со словами: «Принимай замполит» стали выгружать страшный груз. Это были останки тел, наших без – вести пропавших. Их собрали в районе, которым наши овладели, районе в, котором боевики огнем не давали возможности приблизиться к месту нахождения останков. Это было там где шел кровопролитный бой 30 декабря 2000 года, когда штурмовая группа нарвалась на засаду. Там гибли и офицеры, и разведчики, и штурмовые пехотинцы.
Там погиб, спеша на выручку, молодой, только после выпуска, лейтенант Спесивов. Там же по радиостанции прощался с товарищами раненый в позвоночник и без боеприпасов, совсем один, отрезанный огнём, командир разведроты капитан Убушеев А. Он лежал, обездвижено на осколках битого кирпича и бетона. Жгучая боль туманила рассудок – словно десяток раскаленных стрел вонзились в поясницу. Работали только руки, они крепко сжимали автомат, в стволе которого притаился последний патрон оставленный для себя. Лежавшая на груди радиостанция сурово вещала о накале боя, было ясно, что всё плохо...
Ах, как же хочется жить!
Командир сдерживал рвущихся в бой. Надо было грамотно в тактическом отношении поступить. Но и время терять нельзя. Надо вызволять тех кто нарвался на засаду. Хотя бы тела погибших забрать. Голова « дымилась» от напряжения мысли.
Там же, в БМП № Е-318, в гусеницу попала граната РПГ-7 боевиков (ручной противотанковый гранатомет). БМП закрутилась вокруг своей оси, изрыгая огонь по боевикам. Но такую мишень подбить ничего не стоит. Вот и погибли возле неё все наши, без – вести пропавшие. Когда БМП начала гореть, десант стал покидать её. Механика – водителя, рядового Карагодина вытащить было не возможно, он уже был мёртв. Но за пределами БМП их уже поджидала смерть. Боевики расстреливали их из всех видов оружия. Ефрейтор Мухин заполз под БМП и стал отстреливаться. Огонь боевиков был плотным и губительным. Отстреливаясь, он видел гибель товарищей. Когда понял, что все мертвы, стал уходить с этого места.
В процессе отхода был ранен в бедро. Превозмогая дикую боль, периодически теряя сознание, с раздробленным бедром он вышел из-под огня. Это был единственный свидетель гибели экипажа и десанта БМП № Е-318.
Чудом мне удалось 2 января застать его в госпитале на аэродроме. Его уже грузили на носилках в УАЗ для эвакуации самолётом в глубь России. Опросив его и записав показания в блокнот, уже в самолёте дал ему на подпись чистый бланк протокола допроса, чтобы потом спокойно и обстоятельно оформить. Немного сомневаясь в такой ситуации, он подписал. Этот протокол допроса давал нам основание считать пятерых без – вести пропавших – убитыми.
Выгрузили один труп совершенно обгоревший, он был на месте механика – водителя. Потом обглоданную собаками половину туловища, без головы, без ног и рук. Остальных – тоже останки.
Гордиенко рассказывал, что пришлось отгонять выстрелами бродячих собак, которые жрали трупы. Оформив с Гордиенко бумаги, я повез сдавать погибших в МОСН. Опять 30 минут езды по разбитой снарядами дороге. Я не помню, почему сидел в кузове, прижавшись к заднему борту, и с некоторым страхом смотрел на останки тел, которые от тряски всё время придвигались ко мне. Обгоревший труп с закоченевшими поднятыми руками (как сидел за рычагами БМП, так и погиб), так как был тяжелее других чаще остальных придвигался ко мне, как бы желая меня обнять. Я периодически ногой отодвигал носилки, на которых он лежал, к переднему борту.
В дальнейшем они были направлены в судебно экспертную лабораторию г. Ростова-на-Дону, где останки были опознаны.
За трое суток боев задача операции была выполнена: Старопромысловский район был отрезан от центра города Грозный. В образовавшуюся брешь вводили комендатуры и заставы, у которых была задача сохранение достигнутого. У них враг находился и спереди и сзади.
Штурмовой отряд вернулся в палаточный городок. Приехали грязные и уставшие. Солдаты валились с ног. Командир дал пол дня отсыпаться. У офицеров же забот полный рот. Некоторых будили на совещание и не могли разбудить. Скидывали их с кровати на пол, (не буду называть их фамилии), скидывал комбат, а они и там продолжали спать. После обеда подготовка внешнего вида. Солдаты, постиравшись, ходили кто в трусах, кто в чем по городку и палаткам и от этого получали удовольствие. Ведь больше трех суток не снимали сапог.
У меня началась бумажная работа. Надо было писать наградные листы на отличившихся. Я их и так писал каждую ночь, но на погибших. Кроме того, на погибшего надо было написать небольшое расследование с объяснительными: где, как, при каких обстоятельствах погиб, и кто это видел. Эти бумаги передавал в часть, которые потом приобщались в военной прокуратуре к уголовному делу под общим названием «Война». Было указание вышестоящего начальства, что погибших представлять на награждение орденом Мужества, а раненых к медали.
Говоря о мужестве, отваге и мастерстве наших солдат, вспоминается один эпизод. В один из дней операции по отсечению Старопромысловского района от центра города отличился экипаж БМП № Е-312. Механик – водитель рядовой Волчков из Белгородской области, а наводчик – оператор рядовой Гирлян из Ставпропольского края. В запале боя экипаж сбился от намеченного направления наступления и, развивая успех, оказался в полосе действий соседних штурмовых групп Софринской бригады внутренних войск. Действуя в их боевых порядках, этот экипаж помимо поддержания пехоты огнём, вывез из боя двух убитых и пятерых раненых военнослужащих «Софринцев». Вклинившись вглубь обороны бандитов и оторвавшись от своих сил, экипаж, чувствуя себя хозяевами положения, заехал в один из частных дворов, остановился, замаскировался и решил передохнуть. Образовавшееся затишье спровоцировало солдат на бесшабашность. Они решили поменяться ролями. Волчков сел за пушку, а Гирлян за рычаги управления БМП. Наблюдая за местом расположения противника, возле одного из домов, Волчков (кличка Волчок) увидел, как боевик закинул на плечо гранатомёт РПГ-7 и стал целиться в них. Моментально среагировав, Волчков прицелился и выстрелил из пушки. Выстрел был метким. Снаряд 30 миллиметровой автоматической пушки «Гром» разнёс боевика на куски. Происходящее, оказывается, наблюдали военнослужащие «Софринцы». Их офицеры потом с восхищением говорили: «Ну у вас и боевики воюют».
БМП № Е-312 вернулась с разбитыми почти всеми триплексами, перебитой антенной, в фальшбортах торчало два оперения гранат РПГ-7, на её корпусе насчитали 24 пулевые отметины. Наводчик Гирлян, шатаясь, вылез из БМП и стал рыгать. Стоящие рядом удивились: пьяный что-ли? Оказывается, он угорел от пороховых газов во время стрельбы.
Уже после взятия Грозного, действуя в инженерно-разведывательном дозоре, экипаж этой машины подорвался на фугасе, но остался жив. Гирлян получил ранение. Прознав про ранение сына, по телефону в полк звонил его отец, попал на меня (я был уже тогда в Моздоке, в части). С гордостью за его сына и с волнением в душе я кричал в трубку: «Ваш сын настоящий герой, ранен, жив, представлен к медали, находится там – то».
На второй день отдыха, после обеда поступила команда собраться и передислоцироваться в другой район. Все возмущались, как это за два часа собраться. Это невозможно. Но командир полка показал на нас же, что это вполне возможно. В восемнадцать часов, как цыганский табор, мы тронулись. Ехали медленно и долго, окольными путями. Около двадцати двух часов колонна остановилась. Недалеко были слышны автоматные очереди. Потом колонна стала разворачиваться и тронулась обратно. Оказывается, мы заехали на территорию, которая ещё не контролируется нашими войсками, а находится под контролем боевиков. Теперь стало понятно, почему близко была слышна стрельба. Отъехали от этого места чуть больше одного километра и стали оборудовать палаточный городок. Как назло уже давно шел снег с ветром, стало холодно. У солдат руки стали как крюки, но палатки поставили быстро: спать то охота. Палатку поставили, давай затапливать буржуйку. Она, гадость, не хочет гореть. Командир взвода, старший лейтенант Волков А., или попросту Лёха, матерится, кричит: «Огонь, тепло давай. Где тепло?». Мы с ним выпили немного моего волшебного напитка, он крякнул от удовольствия, и мы легли спать. К утру почувствовалось тепло, истопник справился с печкой.
Началась подготовка к штурму самого города Грозный. Боевые офицеры говорили: «Вот здесь нам капец и придет». Каждый из трёх дней подготовки, офицеры ездили на рекогносцировку. Для удобства действий в условиях города штурмовые группы были разделены на боевые четверки и пятерки. За ними, почти в их боевых порядках, должны идти мобильные двойки саперов. Опять прилетали на вертолетах и просто приезжали генералы и полковники, проверяли готовность штурмового отряда к штурму. Направление штурма для нас было определено в сторону всем известной площади Минутка.
Штурм начался... Опять были раненые и убитые, но уже не так много, как при отсечении Старопромысловского района. За нашими штурмовыми группами шли бойцы Московского ОМОНа. Их задача была добивать оказывающих сопротивление уцелевших боевиков, а также удержание захваченного рубежа. Вот так-то, самую тяжёлую и опасную работу выполнял наш простой солдат. У него оказывается опыта в проведении штурма больше, чем у бойца ОМОН. Конечно же, такая расстановка сил была не везде. Но на нашем участке было именно так. Наверное, потому, что штурмовой отряд №1 считался у командования опытным, обстрелянным и проверенным в боях.
За штурмовыми группами, а иногда и в их боевых порядках, шли наши, войсковые, один или два офицера ФСБ. Они собирали, проверяли имеющуюся информацию, важные в оперативном отношении предметы, забирали с собой захваченных пленных. Их было так мало. Солдаты действовали по принципу: «Безопасный бандит – мёртвый бандит». Да и делом чести каждой из противоборствующих сторон было правило – не оставлять тел своих погибших.
Боевики знали, что им не удержаться и особо яростного сопротивления не оказывали. Но подлых их штучек было в изобилии. После Старопромыслов они поняли, что если не уйдут, положат здесь свои головы.
В один из дней на пункт приема раненых на БМП привезли раненого командира взвода – старшего лейтенанта Черкасова А. Он лежал на крышке силового отсека, это впереди, под пушкой. Кто знает, на ней находятся рёбра жёсткости, высотой в 2-3 см. Лежать на них совершенно неудобно. Помимо боли, приходилось терпеть ещё и такие неудобства. Раненых вообще привозили на боевой технике, на БТР или БМП (на чём же еще?). Они лежали где угодно и как угодно. Тут уж не до комфорта. Надо было спешить, счёт времени шёл на секунды. Чем быстрее доставишь, тем больше шансов им выжить. Из-под сбившейся повязки было видно как в голове, выше лба, торчал темный осколок. Саша, почти без сознания, что-то бормотал. Почему-то изо рта шла кровь. Я думал, что вижу Сашу в последний раз и мысленно прощался с ним. В голове промелькнула мысль: «Еще один офицер» Но он выжил. Сейчас он уволен по инвалидности. Часто его видел в городе Моздоке, и всегда у меня в памяти всплывала картина, когда он окровавленный лежал на БМП.
Нужно пояснить, что у боевиков были миномёты кустарного производства. В таком миномёте главное, чтобы ствол был из толстой трубы, без шва. В Грозном был завод, который в своё время выпускал такие миномёты. В 1993–1994 годах президент Чечни генерал Дудаев Д. создавал свои вооруженные силы и военное производство. Перед вводом воинских частей в 1994 году в Чечню, (Дудаев знал об этом и соответственно подготовился к войне), таких минометов выпустили много. Этот миномёт мог эффективно произвести два или три выстрела, больше ствол не выдерживал, и его разрывало. Чеченцы вообще мастера на изготовление (изобретение) оружия. Они даже умудрялись ставить танковые пулеметы на УАЗы.
По мере продвижения штурмового отряда в глубь города, продвигался за ними и наш пункт приема раненых. В тот день, когда привезли Черкасова А., где-то рядом упала и взорвалась мина. Мы расположились под шиферным навесом, во дворе одного из больших домов. Когда мина взорвалась, по крыше навеса, с леденящим душу шелестом полетели осколки. Ощущения непередаваемые. Я сделал вывод, что миномет – хорошее оружие, может вывести из строя сразу несколько человек. Теоретически знал об этом, но прочувствовал только сейчас.
Один раз привезли раненого солдата, а у него в мягких тканях живота торчит пуля. Повезло солдату, наверное, пуля на излёте была. Нач.мед. отправляет его в госпиталь. Я говорю: «Зачем? Вытащи ее, да и всё». А он: «Ты что, нельзя!». Оказывается, пуля попала в такое место, где происходит сплетение нервных узлов и в этом случае нужна помощь в стационаре.
Записывая диагнозы ранений, я давно обратил внимание, что много ранений в те места, где должен был защитить бронежилет. Оказывается, бойцы снимают его или вытаскивают металлические защитные пластины. Так как при взятии города штурмовые группы возвращались в.лагерь, я стал вести разъяснительную работу, что бронежилет снимать нельзя, он защитит. Но, уходя на штурм, бойцы столько брали с собой необходимого, что ему полуголодному (с пяти утра как поел, так и до вечера), было тяжело передвигаться. С собой надо взять патронов почти «цинк», гранат, дымовых гранат, ракетниц три цвета огня, сухой паек, стальной шлем на голове, кое у кого одноразовый гранатомет «Муха», еще автомат или пулемет, да еще и бронежилет. Нужно видеть, как тяжелой поступью идет такой груженый солдат. Действительно, много не побегаешь. И они делали предпочтение боеприпасам, нежели бронежилету. Я начал убеждать солдат, требовать от командиров, чтобы бронежилеты не снимали, но они на меня смотрели так, что в их глазах было написано: «Ты на штурм не ходишь и поэтому не можешь знать, что там нужнее». Солдаты очень боялись попасть в плен, поэтому брали по больше боеприпасов. О данной ситуации я доложил командиру полка, и он стал строго следить за этим вопросом. К слову, необходимо заметить, что ни один солдат из нашей части пленён не был.
Распоряжения на боевую задачу от вышестоящего штаба прибывали по секретной связи обычно ночью, около двух часов. Командир полка сразу же собирал на совещание офицеров и командиров подразделений. Некоторые не спали, в ожидании его. Офицеры подразделений, измотавшись за целый день, спали. На совещании командир ставил подразделениям задачи и объяснял порядок их выполнения. Командиры подразделений, обычно на ходу, ставили задачи командирам штурмовых групп, а если были какие то сложности, то собирались отдельно. И вот с этого момента сон некоторых военнослужащих прекращался, начиналась подготовка к штурму.
Писарям нужно было составить сведения по БЧС (боевому и численному составу), «художникам» – вычертить различные схемы, кладовщикам – подготовить к выдаче необходимое имущество и боеприпасы, водителям – подготовить свои машины, сержантам – подготовить свои отделения к штурму. В общем, сна для некоторых уже не было. Но кого не тревожили, спали мертвецким сном. Им совсем не мешали в палатке свет, шум, суета, окрики и мат командиров, хлопанье дверью и возня на нарах тех, кто вставал.
В феврале, когда солдаты робко стали задавать вопросы, «вспомнили», что у дембелей вышел срок службы – 24 месяца, за минусом 20 дней неиспользованного отпуска. Отвечая на вопросы солдат, я не посмел их обманывать и объяснял, что они должны быть уже уволены. Я ожидал гнев командира полка за такую правду. На удивление он молчал, но о моих ответах солдатам, знал. Он был мудр.
Необходимо подчеркнуть, что командир полка – личность неординарная и удивительная. Представитель ставропольских казаков. Человек с неиссякаемой энергией, железной командирской волей, не терпящий обсуждения приказов и разгогольствований. Строг и суров вообще, а к лентяям и пьяницам, тем более. Человек своенравный. Любящий реально видеть плоды своей деятельности, созерцать процесс созидания задуманного дела. Сам «горел» на работе и с подчинённых требовал такого состояния. По сути дела, в интересах службы он из нас выжимал все силы без остатка. Его боялись и уважали. И вместе с этим, в его характере удивительно соседствовали такие качества, как доброта и человечность. Тот, кто открывал для себя это обстоятельство, был явно удивлён. Особенно было интересно наблюдать за реакцией родителей солдат, с которыми командир встречался и беседовал. От сыновей родители знали, что он очень суров и строг. Но, пообщавшись с ним, родители с удивлением открывали в нём отеческую заботу о солдате, и даже просто человеческую доброту. Кто не сталкивался с этим открытием, считал его суровым и жёстким человеком.
Командиры подразделений задавали ему вопросы об отправке дембелей из района, но особо не настаивали. А может им с дембелями было легче и уверенней воевать. Солдаты оказались в зоне беззакония. Закон «О воинской службе и воинской обязанности» здесь не действовал. Отсюда нельзя было уехать, убежать, куда-нибудь деться. Можно было только воевать, ждать, быть убитым или раненым, и ещё можно выжить. Чтобы выжить, надо было хорошо воевать. Солдаты на глазах становились профессиональными убийцами из стрелкового оружия. Они потеряли страх. Их каждодневная работа была – убивать, истреблять бандитов. Иначе убьют тебя.
У раненых я видел в глазах облегчение и потаённую радость, что для него этот ад закончился, его отправляют отсюда. Может быть, поэтому многие не орали, а лишь скрипя зубами стонали или молчали. Они знали – для них этот кошмар закончился. Другого пути отсюда не было. Разве что плен, но это тоже смерть, только мучительная.
Надписи «Добро пожаловать в ад» на стенах домов наталкивали на всевозможные размышления. Прочитав их, холодок пробегал по спине. Жаль, что этот ад бандиты устроили также и для местного населения.
Можно было сказать командиру подразделения: «Оставьте меня, я боюсь», и командиры оставляли в лагере. В каждой роте таких было 1-2 человека. Кого-то жалели, кого-то берегли, кому-то шли на встречу, а от кого-то отмахивались, потому, что толку от него нет. Представьте, как тяжело делать такой выбор.
Иногда перед убытием на спецоперацию командир полка в предрассветной темноте, перед строем, задавал вопрос: «Кто боится, кто не хочет идти на задание? Выйти из строя». Образовывалась гробовая тишина. Стоящие в первой шеренге командиры штурмовых групп оглядывались назад, окидывая пытливым взглядом своих подчинённых. Естественно, сказать «Я» и выйти из строя перед всем штурмовым отрядом было очень стыдно. Не желающих идти на задание не оказывалось. Но каждый стоящий в строю знал, что он сегодня может живым сюда не вернуться. В небе ещё горели звёзды, время начало шестого. Уже гудели БМП, прогревая двигатели. Они уже были готовы принять в своё чрево тружеников войны. Элемент демократизма в жестоком военном деле был соблюдён.
Выдержав паузу, командир открыл уже рот, что бы скомандовать: «По машинам», как где-то в середине строя, образовалась суета и какое то движение. Это вывели из строя солдатика, который не смог сам громко ответить: «Я» и выйти из строя. Его подвели к командиру. Тот всё понял без слов, дал команду дежурному по палатке забрать бойца. Солдатик сгорбленный, не столько под тяжестью снаряжения, сколько под тяжестью сотен глаз сослуживцев, шёл к своей палатке. По всему его внешнему виду было видно, что ему очень стыдно и в то же время страшно. Ведь его могут убить...
Война это страшно.
Заменить дембелей было некем. Замены в Моздоке не было. Война, как мясорубка, выбрала все резервы. Уже давно стали привозить солдат, которым ещё не исполнилось половина года службы. Они «сами» писали рапорта об отправке их в район выполнения служебно-боевых задач по ликвидации незаконных вооружённых формирований. Такая формулировка была определена правительством Российской Федерации. В первую военную кампанию она звучала так: «Выполнение служебно-боевых задач по защите конституционных прав граждан на территории Чеченской Республики». Естественно молодых берегли.
Вышестоящее командование строго – настрого запрещало снижать количественный состав штурмового отряда. Осознавая, что дембель может быть убит, я стал добиваться у командира отправки их из района. Выбирая момент, когда у него было хорошее настроение, я «прилипал» к нему и, следуя по пятам, просил его: «Хотя бы по одному из роты. Хотя бы тех, кто был легко ранен, но остался в строю. Хотя бы тех, кто единственный ребёнок в семье. Хотя бы тех, кто больше всех переслужил». Приходилось пугать его: «А вдруг убьют дембеля, родители подымят шум, подадут на Вас в суд, отмазаться вариантов нет». Командир, ухмыляясь в усы, молчал, вздыхал и не знал, куда деться от меня, как от назойливой мухи. У него было хорошее настроение. Иначе б я давно имел бы бледный вид. Наслушавшись вдоволь моих страшилок, он говорил: «Отправляй завтра 10 человек». А сегодня с колонной прибыло на замену 8 человек. Пользуясь занятостью командира, я отправлял 12 человек. Вот такая арифметика. Командир всё видел и молчал. И так каждый раз по прибытию колонны. Ширина действия штурмового отряда оставалась прежняя. Одному солдату приходилось воевать за полтора.
Во время штурма площади «Минутка» из группы многоэтажек боевики вели огонь, который наносил войскам большой урон. Их никак не могли выбить. Они «гуляли» по всем этажам, приспособленным к длительной обороне. Огнемёт «Шмель» давал эффект, но с ним надо было приблизиться к зданию. Тогда командир выбрал высотное здание и послал на его крышу взвод СПГ-9 (станковый противотанковый гранатомёт). Шесть расчётов СПГ-9 под командованием старшего лейтенанта Вагнер В. поднялись на крышу, разместились и прямой наводкой стали бить по злополучному зданию. Били так, что, наблюдая успех своих действий, вошли в раж. Командир кричал: « Вагнер хватит, хватит». Об этом выкрутасе было известно командующему группировкой ВВ МВД РФ. Вагнер продемонстрировал и свои профессиональные навыки и подчинённых. Позже – уже будучи капитаном, Вагнер был убит в результате обстрела боевиками УРАЛа, возле придорожного рынка н.п. Гехи. Офицеры, нарушив строгий запрет, зашли на рынок произвести покупки.
Вагнер В. почти в точности повторил гибель своего коллеги, тоже из АЗДН (артиллерийско-зенитный дивизион) капитана Зеленова О., только в 1994 году. Тогда смерть Зеленова первая, открыла череду смертей офицеров, только что сформированного полка оперативного назначения. Раньше это был отдельный батальон.
Наш палаточный городок располагался недалеко от железнодорожной ветки, за командным пунктом командования федеральных войск. Теперь на этом месте находятся общежития 42 мотострелковой дивизии федеральных вооружённых сил. Проходя по территории этой дивизии в 2003 году, я с удивлением видел молодых мам (жён офицеров), ведущих за руку детей, на домах вывески « Парикмахерская», «Магазин». Было очень не привычно и радостно видеть эти атрибуты мирной жизни военного гарнизона. Мне вспоминалась грязь на этом месте, искореженная боевой техникой земля и наши палатки. Когда Роза, проведя очередную баню, приходила в палатку и, ругаясь, показывала мне вымазанное в грязи нижнее солдатское бельё, со словами: «Я уже устала собирать в грязи, траншеях и где попало это бельё. Ведь его катастрофически не хватает. Почему за его сохранностью не следят старшины?». Я успокаивал её, говоря о том, что у них боевых забот как у собаки блох. Они ведь тоже ходят на спецоперации. Одна только доставка воды и еды штурмовым группам на передний край – архитрудная задача. Да по возвращении с операции забот полон рот.
Ещё одна из трудных задач была борьба со вшами и их ликвидация. Не знаю откуда они брались, и этот вопрос задавали себе многие. Но как только начинались лишения полевой жизни и отсутствовала возможность помыться один раз в неделю, сразу же появлялись вши. Кто прошёл вышеописанное мною, знает как тяжело с ними бороться. Обязательно в каком-нибудь подразделении найдется чуханистый солдат, который, как паршивая овца, испортит всё стадо. Столетиями, опытом военного дела, формировалась и существует целая система мероприятий, направленных на предотвращение этой заразы. Но стоит хотя бы один раз, в неделю, хотя бы одного человека, не помыть, как сразу же появляются вши. Оказывается, они могут переползать на весьма большие расстояния. Например, от простого солдата до командира полка, который с ужасом их обнаруживал у себя в обмундировании и требовал принести ему утюг (для прожарки нижнего белья). Все с издевательской ухмылкой понимали, что командир завшивел, утюг то -ему в поле зачем, не в ресторан же собираться. А объяснение простое: истопник буржуйки у командира ведь солдат, вот его вши и захотели полковничьей кровушки. Правда истопник имел бледный вид после такого открытия и пулей вылетал из командирской палатки в направлении бани, умывальника или реки.
Повальная прожарка вещей в специальной автобарокамере (ДДУ) на базе ГАЗ 66 полностью их уничтожить не могла, хотя теоретически должна с успехом. Обязательно найдётся какой-нибудь солдат, который к этому мероприятию отнесётся недобросовестно и этого было достаточно. Оказывается, вши очень живучи. Они могут продолжительное время находиться в белье в спящем состоянии, а при попадании на тело человека начинают активную жизнь. А если их вынести на мороз, до 10 градусов, как доказывают солдатские опыты, подержать их до полного замерзания, потом занести в тёплое помещение, вша отогревается и начинает на удивление ползти и жить. А вот высокую температуру они не выдерживают.
Кипятить вещи нужно не менее 10 минут. Вот некоторые солдаты и выбрасывают или сжигают брезгливо своё бельё. Частично их можно понять. Многие офицеры рассказывали, как их жёны раздевали их в коридоре до гола, не пуская в комнату, все вещи собирали и брезгливо выкидывали в мусорку.
Когда обнаруживаешь эту живность в первый раз на своём белье, то охватывает ужас. Особенно мерзко становится когда осознаёшь, что вши живут на твоём теле, вместе с тобой питаются и размножаются за счёт твоей крови и тепла. Ну а потом устаёшь бороться с ними и привыкаешь. Но офицеры всегда брезгливо и с возмущением о них вели речь. Считалось, что вши – это удел солдат. Вшей называли «БТРы». Выше описанный Юсубахмедов Б., во время разговора о вшах, с хитрой усмешкой, задирал одежду и показывая свитер ручной толстой вязки, одетый на голое тело, говорил :«Вот что надо носить, БТРам здесь тяжело передвигаться, поэтому они здесь не живут».
2 марта произошло необычное печальное событие. Штурмовые группы уже овладели центральной частью города и захватили площадь Минутка. На месте торгового центра расположился 2 батальон. В городе наступило затишье. Бандиты поняли, что силы не равны, им не уцелеть и стали исчезать из города. В действиях штурмовых групп образовалось затишье. Я и командование полка находились в расположении. Офицеры пришли в столовую на обед. Во время обеда вдруг из командирской радиостанции раздался голос командира батальона подполковника Белякова. По его напряженному голосу все присутствующие поняли, что у него что-то стряслось. Беляков доложил, что на здание где расположился его личный состав, упала авиационная бомба, есть погибшие и раненые и он начал спасательные работы. Все вспомнили, что несколько минут назад в небе пролетали два самолета. Все, кому положено, быстро собрались и выехали с командиром на БТРе на место происшествия.
Прибыли на место. Перед нашими глазами предстала ужасная картина. Небольшое двухэтажное здание было полностью разрушено, его обломки осыпались в подвал. Беляков доложил, что в этом здании находились пять человек, остальные были на обеде. Командир сразу начал ругаться: «Почему не все были на обеде?», но Беляков обстоятельно объяснил объективные причины. В результате раскопок вытащили раздавленных и мертвых прапорщика Применко М., одного сержанта и трех солдат. Смотреть на них было страшно.
Один солдат, вероятно друг или земляк погибшего, боясь подойти близко к бесформенному телу, сидел на корточках недалеко от него и тихо плакал, по детски растирая слезы кулаками по грязному лицу. В его глазах был ужас, страх и горе. Офицеры плевались от досады и матерились: «Как так можно, уронить бомбу». В разрушенном подвале среди обломков, было видно тело неразорвавшейся бомбы. Наехавшие старшие офицеры-саперы, записывали номер и маркировку бомбы.
Я как обычно проверил документы у погибших и составил акты опознания. Предполагая, что случай необычный и начальство начнет требовать расследование в жесткие сроки, я стал уточнять у командира детали расследования, на что командир ответил: «Пиши все, как есть». Имея опыт в написании всевозможных расследований, я сразу же предположил, что это расследование придется переписывать. Так это и случилось. Через некоторое время командир приехал из н.п. Ханкалы с совещания, с досадой кинул на стол мое расследование и сказал: «Пиши, что погибли в результате обстрела, “бомбу” убери».
Так как я жил в палатке инженерно-саперной роты, мне приходилось наблюдать жизнь солдата-сапера. По роду своей служебной деятельности я хорошо знал жизнь солдата, но окунуться непосредственно в этот процесс мне как воспитателю, было особенно интересно и как оказалось любопытно.
Саперы с боевых заданий всегда приходили возбужденными и веселыми. За все время действий ни один сапер не погиб. Боевики, между прочим, за ними охотились. Что интересно, у них велась профессиональная опасная игра, охота за саперами. И солдаты это хорошо понимали. Как и все остальные солдаты, саперы, возвращаясь с задания, тащили всё, что под руку попадется или плохо лежит. Видео и аудио кассет, например, в палатке было немерено. Тащили всякие телевизоры, видеомагнитофоны, плееры и вообще все, что блестит и всё, что можно менять. Солдаты как дети хвастались друг перед другом добытым, менялись, дарили, иногда вспыхивали ссоры и обиды.
Командир полка до поры до времени на это закрывал глаза, но потом находил какой-нибудь повод и проводил внезапный повальный шмон. Командир как вор в законе, как стервятник с зоркими глазами, как прокурор, ходил по палаточному лагерю. Это был настоящий шмон как на зоне, только без собак. Все это нажитое непосильным солдатским трудом добро, сваливалось в большую кучу, а потом или поджигалось или крушилось топором под строгим присмотром офицера штаба. Зеваки и смельчаки с сожалением смотрели на варварское уничтожение, почти что раритетного трофея. Но до этого времени, так называемые хабарные вещи приносили солдату удовольствие и некоторую радость. Во всяком случае вносили разнообразие в суровый солдатский быт. Позволяли хоть на время отвлечься от ужасов войны.
Один солдат, не помню уже его фамилию, нашел и принес упаковку мужских белых, совершенно новых рубашек. Рубашки, между прочим, были симпатичные. Так он их одевал и носил вместо уставной нижней нательной рубахи. Когда он скидывал перед отбоем гимнастерку, то было непривычно и смешно видеть его в таком одеянии. Потёртые от ползания по матушке-земле камуфлированные брюки и белая рубашка с планочками, строчками, складками, стильным воротником затёртым сверху солдатским потом и пылью Чеченской земли. Он сам понимал необычность своего вида и поэтому показушно щеголял. Рубашками, между прочим, ни с кем не делился. Когда рубашка становилась грязная, он снимал ее и без сожаления засовывал в печку буржуйку.
Один раз, какой то-солдат принес упаковку женских колготок. Тут уж я не удержался и с неподдельным удивлением спросил: «А колготки-то тебе зачем?». Что он ответил – я уже не помню. Я представил, как этот солдат в брошенном чеченском доме, рискуя подорваться на «растяжке», в запыленном шифоньере шарит в поисках чего-нибудь ценного. Но больше эти колготки мне на глаза не попадались.
Уже в конце марта стали возвращаться из госпиталей раненые. Они снова попадали в штурмовые группы. Их брали во внимание как опытных бойцов. От них снова требовался риск и исполнение тяжёлой солдатской работы. Когда я их видел, мне в голову приходили именно такие мысли, и становилось грустно и печально.
К нам в район приехала моя супруга Роза, кладовщик вещевого склада, рядовой по контракту. В её обязанности входило: провести баню, выдать чистое нижнее белье, собрать грязное, и когда обстановка позволяла передвижению автоколонн, увести в часть для стирки. Когда она проводила баню, я пришел проведать ее и заодно проверить это мероприятие. В палатке, где была организована помывка, Роза выдавала белье тем, кто уже искупался. Я увидел солдата, получающего белье, со шрамом на ягодице и вспомнил 17 февраля, когда меня поразил черно-кровавый осколок, торчащий в ягодице этого солдата. Я громко ему сказал: «Солдат, я не знаю твою фамилию, но твоя попа мне знакомая». Разразился гром смеха присутствующих. Он засмущался, но понял мой юмор. Я подумал, что наш солдат не победим, с нашим солдатом можно идти на любую войну. Ведь он мог отказаться ехать снова на войну, но не отказался, поехал снова, потому, что знает слово «Нужно».
После взятия войсками Грозного, боевики ушли в близлежащие поселки и стали свирепствовать в этих районах. Участились нападения на воинские колонны. Колонны стали «ходить» реже, чем 1раз в неделю. Появились перебои в обеспечении продуктами, ГСМ, имуществом, корреспонденцией, письмами. Появился дефицит дров. Сразу вспомнился 1995 год, когда привезённые дрова распределял командир ВОРеза. Получалось по три небольших бревна на палатку, на неделю, до следующей колонны. Дембеля посылали молодых солдат искать дрова. А где же их взять, даже украсть негде. Они шли в лесопосадку рубить их и подрывались на растяжках.
По причине отсутствия колонны, Роза стала стирать постельное бельё для офицеров в стиральной машинке. Жила она в палатке взвода материально-технического обеспечения (МТО). Иногда контрактники этого взвода, с разрешения командира, ездили на УРАЛе за дровами в частный сектор города. И вот один раз она поехала с ними. Приехала бледная и испуганная. Оказывается, когда они загрузили деревянный лом, откуда ни возьмись, подъехал крытый КАМАЗ, из него выскочили боевики, окружили их и «взяли на прицел». Имеющийся у наших бедняг один автомат, водитель контрактник спрятал за спинку сиденья, чтобы он не мешал при погрузке дров.
Один боевик сразу же проверил кабину, знающим взглядом окинул то место, где должен находиться автомат водителя. Но его там не было. Искать не стал. Пленников было три человека и какую – либо опасность собой они не представляли. Из окон будки КАМАЗа угрожающе смотрели дула автоматов. Один из бородачей, сверкая глазами, с сильным акцентом злобно спросил: « Что грабите?» Старший сержант, повар – контрактник, обрусевший грузин, Габелашвили Г.Г., не теряя самообладания, смело, даже вызывающе дерзко, возмущённо возразил: «Только дрова взяли, посмотри». Роза рассказывала, что у Габелашвили ни один мускул на лице не дрогнул. Такого спокойствия и самообладания от него, она ни как не ожидала. Конечно же, было очень страшно.
Боевик, проверив кузов, рыкнул: «Всё выгрузить». Габелашвили начал возмущаться: «Ведь только дрова взяли, жрать не на чём готовить». Бородач так рявкнул, что было понятно – он не шутит. Габелашвили всем своим видом показывая недовольство и возмущение, стал стаскивать доски с кузова. К нему присоединилась Роза и водитель. Боевики стояли до тех пор, пока кузов УРАЛа не опустел. Потом сели в КАМАЗ и уехали. Дров больше не хотелось, вернулись пустыми. Потом за бутылкой водки, контрактники взвода МТО, рассуждали, почему же их не расстреляли или не взяли в плен. Наверное, у них было другое задание или цель, которая не позволяла или мешала им это сделать.
Я с ужасом слушал рассказ Розы и думал о том, что мог стать вдовцом и не найти даже её тела.
Один раз эта женщина, заподозрив, что при сдаче грязного белья её обманули, выгрузив тюки на землю, стала его пересчитывать. Всё это происходило не далеко от г. Горагорска, откуда её одну отпустили на УРАЛе, без сопровождения до Моздока, чтобы она быстренько доехала. Съехав с дороги в поле, водила-солдат добросовестно стал помогать тёте Розе, пересчитывать бельё. Пролетавший мимо вертолёт завис в воздухе, снизился, «постояв» на месте некоторое время, полетел дальше. Интересно, понял ли экипаж вертолёта, что же там внизу происходит. Вот наверное ржали, а может, материли.
Однажды, колонна, двигаясь из Грозного в Моздок, по какой-то причине припозднилась и уже в сумерках доехала до н.п. Червлёная. Червлёнский КПП колонну дальше по темноте не пустил. Стали на ночлег, на территории какого-то подразделения ВВ МВД РФ. Во избежания каких либо неприятностей командир этого подразделения приказал «квартирантам» ночевать в машинах. Отходить от машин разрешил не дальше, чем на 20 шагов и выставил вооружённого часового. Даже женщин, гад в палатки не пустил. От водителя машины Роза узнала, что печка не работает. Старшим машины был прапорщик Иванина В. Спать пришлось в кабине ЗИЛа втроем. Иванина конечно же, хорошо выпил. Помучавшись, он, плюнув на всё, улёгся спать на пол. Роза с большим удовольствием сняла берцы и поставила ступни ног на тело Иванины и грела их об него. Иванина уже начал полнеть и был такой мягкий, тёплый и тело у него, наверное было розовенькое. Только очень неприятно пахло от него спиртным. А холод «гонял» в туалет по «маленькому», под колесо машины всех, и мужчин и женщин, на дворе было начало марта.
В один из дней все, кто находился в палаточном городке части, услышали взрыв, который раздался примерно в трехстах метрах от траншеи боевого охранения. Часовой охранения доложил, что на заминированной нами местности подорвался на мине пастух чеченец, который пас овец. Многие сбежались к ограждению и стали глазеть в поле. Было слышно, как орал от боли пастух и видно в бинокль, как он корчился. Вдруг контрактник из АЗДН, рядовой Гутоев, рванулся, перемахнул через насыпь траншеи и побежал по полю в сторону пастуха. Все присутствующие стали ему кричать, что бы он вернулся и что там заминировано. О том, что там установлены мины, знает под роспись даже самый бестолковый солдат. Об этом, конечно же, знал и Гутоев. Но он бежал к пастуху, не обращая внимания на крики. Ожидая непоправимого, все оторопели. Когда Гутоев почти добежал до пастуха, раздался взрыв, и он упал. Всем было ясно, что он подорвался на мине. Саперы, быстро снарядившись, побежали на помощь к Гутоеву. Добравшись до него, стали проворно тащить обратно. Гутоеву оторвало ногу по колено. Он был еще в сознании и, что интересно, сам себе наложил на раненую ногу жгут. Это его и спасло, иначе он скончался бы от массивной потери крови.
Во время доклада командиром обстоятельств ранения на совещании в Ханкале, начальство было удивлено такому поступку, и командиру здорово попало за такое бестолковое геройство подчиненного.
Выписавшись из госпиталя, Гутоев вернулся в полк на протезе и прибыл ко мне с выписными документами для оформления пособия по поводу военной травмы. Беседуя с ним, я спросил у него, зачем он пошёл на минное поле. Он ответил, что очень захотелось спасти жизнь простому человеку (он так сильно орал), надеялся, что повезёт и не нарвётся на мину. Я сидел, с изумлением смотрел на него и думал, что каких только я за свою службу не видел людей, но такого вижу в первый раз.
В медицинских документах Гутоева было заключение: «Не годен к военной службе», да и как можно служить без ноги выше колена. Но Гутоев ещё раз меня удивил, положив передо мной телеграмму за подписью командующего внутренними войсками МВД РФ, где было написано, что ему в качестве исключения, разрешается продолжить военную службу. Оказывается, по этому вопросу он был на приёме у командующего в Москве. Я ещё раз с удивлением посмотрел на него. В кабинете воцарилась тишина, присутствующие здесь подчинённые мне солдаты и офицеры отделения, тоже с удивлением смотрели на него. Гутоев награжден орденом Мужества и продолжил военную службу в должности номера расчета орудия. Впоследующем он, слегка прихрамывая на протезе, довольно уже энергично передвигался.
В полку была ещё одна интересная личность. Его называли «человек война». Выросший на войне от лейтенанта до майора, Кузмичёв П., или просто «Паша». Буквально для всех, от солдата до командира полка, «Паша». Ещё в первой кампании, он получил контузию и осколок в шею. Благодаря тому, что осколок не попал в артерию, остался жив.
Находясь в боевом охранении малочисленной заставы на окраине Черноречья, солдат уснул на посту. По закону подлости, именно в этот момент боевики совершили нападение на заставу. Мгновенно оценив ситуацию, Паша выскочив из палатки, с возгласом: «Ах вы шакалы», стоя, от пояса, стал «поливать» из пулемёта. Нападение было отбито. Паша был ранен и контужен. В этом бою погибли рядовые Жук и Камалов. Это были первые потери. В книге учёта безвозвратных потерь эти фамилии стоят под номерами 1 и 2.
По окончанию второй кампании, Паша единственный в полку, имел два ордена Мужества. Я всего лишь один раз видел ордена на его груди. Это впечатляющее зрелище. Это человек готовый бить врага, хоть своим подразделением, хоть в одиночку. Хоть с оружием в руках, хоть голыми руками. Он может убивать его подручными средствами, он может его рвать зубами и когтями. Он «человек война».
Необходимо пояснить, что за гибель солдата, его родителям, положено было выплатить единовременное пособие в размере 120 окладов по должности погибшего и страховое пособие в размере 50 окладов. Прошу простить меня за кощунство, для сравнения, за эту сумму можно было реально купить новый автомобиль ВАЗ 2107. Вот так государство оценивало жизнь солдата. Раненому, в зависимости от характера увечья, эта сумма значительно уменьшалась.
При необходимости эта сумма делилась на равные части между отцом и матерью или между родителями и супругой погибшего. Выплата полагалась только этим лицам и больше никому другому. Единовременное пособие выплачивала воинская часть, а страховку – военно-страховая кампания Москвы. При начислении, сумма денег была больше, чем сравнивалась выше. Но за то время пока родители могли получить их на руки, деньги обесценивались. Ждать их приходилось как минимум пол года.
Приехав «с войны» и ознакомившись с положением дел, я ужаснулся. Выплатой денег родителям погибших, никто не занимался. Вспомнились слёзы и горе матерей, нищета и убогость некоторых родителей, окровавленные и страшные тела погибших. Внутри у меня всё похолодело и неприятно заныло. Погибших в полку – более 60 человек, раненых более 150. Все их родители ждали денег. Пришлось всю работу по организации выплат взвалить на себя. На второй план отошли воинская дисциплина и воспитание. У меня в помощниках остался всего лишь один офицер, из пяти.
Чтобы выплатить деньги, нужно было на каждого оформить пакет документов. В пакете документов должны быть: протокол заседания комиссии; копия приказа командира части о выплате; заключение расследования по факту гибели или увечья; заявление от каждого выгодоприобретателя; копия свидетельства о смерти; заключение военно-врачебной комиссии; адреса и авизо сбербанков; номера личных счетов сберкнижек. Всё это нужно было истребовать, добыть, подготовить, оформить и установленным порядком передать в финансовую часть на истребование денег у вышестоящего финансового органа и дальнейшей выплаты. На выплату страховки чуть-чуть меньше документов надо было отправлять в Москву. Потом надо было проконтролировать выплату, отправку денег, взять на учёт, оповестить получателей. Частенько вышестоящий финансовый орган «отвечал» – «денег пока нет».
И всю эту работу, при моём участии и руководстве, выполняли два солдата, которых я обучил. Они числились в ротах, но работали в штабе. Это рядовые Синцов Сергей, кличка «Сеня» и Калашников Дима, кличка «Демон». Синцов – симпатичный, чернявый, шустрый, сообразительный но ленивый как кот. Калашников – забитый в роте молодой солдат, не умеющий жестко постоять за себя. Худющий, как узник концлагеря, добросовестный, с преданными глазами, но с плохой памятью.
Они жили, в полном смысле слова, в моём кабинете. Один из них работал до двух ночи, другой спал, тут же на полу, при свете. После двух часов они менялись ролями. Единственный на мою службу компьютер не выключался сутками. Наутро на моём столе, появлялась стопка бумаг, от которых зависела выплата денег. Если, при докладе о проделанной работе у Синцова было довольное лицо, значит они поработали хорошо, исходной информации и документов было достаточно. Если лицо было хитрое – то это означало, что он, что то схимичил и надо внимательно всё перепроверить. Если лицо было уставшее и злое, значит ему пришлось попотеть. Калашников стоял как зомби, уставший, не выспавшийся, бледный, с мутными глазами. А иногда приходилось Синцова просто бить за лень. Да простят их родители меня за такое насилие. Но эту работу сделать не мог больше никто. Родители погибших, угнетённые горем, ждали денег за их убитых и раненых сыновей.
И вот через некоторое время в кабинете на стене появился длиннющий список фамилий с данными: кому, когда, как, сколько выплачено или отправлено документов на производство выплаты.
Этими двумя солдатами был проделан огромный труд, неоценимый по своей святости и необходимости. Каждый из них, по сути дела, исполнял майорскую должность, только в пять раз больше по своему объёму, чем положено.
Несмотря на это, очень скоро мы с командиром полка на совещании в дивизии стояли как «враги народа» и отчитывались перед заместителем командующего Северо-Кавказским округом ВВ МВД РФ. Оказывается, одна жалоба о невыплате пособия дошла до Главнокомандующего. В число «врагов народа» попадали лица командования и других воинских частей.
Рассказывая о людях в погонах, вспоминается случай с заместителем командира батальона капитаном Банкос П. Ещё в первую кампанию, когда контроль за вывозимым из Чечни оружием был слабый, Банкос вывез наступательную гранату РГД – 5. Он к нам пришёл служить во время формирования полка из частей по охране и конвоированию осуждённых. Таких называли «конвойник». Такой щуплый, худощавый, скромный интеллигент в очках. И вот, находясь в отпуске у себя на родине, он, отдыхая в кафе, выпил водочки определённое количество, разговорился с соседями по столу. Те оказались бывшими зеками, стали неприлично высказываться в адрес внутренних войск. Банкос П. такое стерпеть не смог, в результате словесной ссоры, между ними возникла драка. Не уронив достоинство военнослужащего внутренних войск, Банкос побитый, но не побеждённый вышел из драки. Пройдя в фойе, в гардеробе он взял из кармана своей куртки гранату, вернулся в зал и со словами: «Держите, волки позорные», кинул её под стол обидчиков. Раздался взрыв, полетели стёкла, салаты и всё, что было на столе. Из за того, что граната была наступательная, «волки позорные» остались живы, но с телесными повреждениями различной степени тяжести. За что, Банкос был осужден на 3 года. За хорошее поведение он освободился чуть раньше установленного срока.
Люди войны, какие Вы все разные.
В войсках «ходит» интересный стишок:
Солнце светит и палит – в отпуск едет замполит,
На дворе февраль морозный – в отпуск едет Ванька взводный,
В перерывах между дыр – в отпуск едет командир,
Потный, грязный, позже всех – в отпуск едет зампотех.
Время шло, и скоро весь город с прилегающими к нему окрестностями перешёл под контроль войск. Менялся характер выполняемых задач. Пришлось нести службу на контрольно пропускных пунктах на важных участках дорог, выделять ежедневные подвижные инженерно разведывательные дозоры, охранять и оборонять комплекс правительственных зданий Республики Чечня, одно из которых было взорвано террористами в 2003 году.
В 2003 году в Моздоке бандиты совершили террористический акт, в результате которого был полностью взорван госпиталь. Террорист-смертник, управляя КАМАЗом, начинённым взрывчаткой, сбив ворота, заехал на территорию госпиталя, въехал в фойе здания и произвёл взрыв. Такой приём – испытанный и излюбленный способ совершения террористических актов в отношении военных и других важных объектов. Погибло более 150 человек.
Погиб, находясь на службе, и начальник мед части госпиталя, подполковник медицинской службы Дзуцев А., осетин по национальности, моздокчанин, высокий, стройный, немногословный, с умными и строгими глазами. Это он, ещё тогда будучи начальником хирургического отделения, находясь на дежурстве, вытаскивал мне из ноги, осколок гранаты. По медицинским документам, по поводу травм и ранений, которые проходили через меня, я заочно знал его. Но в ту ночь, прочувствовал на себе его профессиональный почерк. Он копошился в ноге, а я лежал и думал, что вот какая мне оказана честь, меня оперирует лично сам начальник хирургического отделения.
Я не раз видел, как им был организован приём раненых из Чечни. Возле госпиталя находился пустырь, который использовался в качестве вертолётной площадки. Перед посадкой вертолёта, дорогу проходящую возле госпиталя перекрывали военные регулировщики. Медицинские автомобили УАЗ-«Таблетка», стояли в готовности на вертолётной площадке. После посадки вертолёта и перегрузки раненых, «Таблетки» на большой скорости подъезжали к госпиталю. В фойе всё было готово к приёму раненых. Расставлены лёгкие, металлические, переносные, специальные подставки под носилки. Тут же хирурги, сестра хозяйка, санитары и другие лица необходимые в данной ситуации. И так всегда, в любое время суток. Подполковник Дзуцев А. контролировал осмотр и приём раненых и одновременно сам участвовал в осмотре. При необходимости, врачи тут же проводили короткий консилиум. Раненый в сознании, с любопытством и страхом слушал, иногда по обрывкам фраз понимал, что же с ним собираются делать. Чаще всего, это был не понятный простому человеку, разговор с профессиональными терминами. Раненые как обычно, грязные, окровавленные, перевязанные как попало, на носилках видавших виды, с засохшей уже не одной чужой кровью на брезенте. В фойе запах крови и пота, немытых тел и заскорузло-грязного обмундирования. В фойе стоит запах чеченской войны. Оказавшиеся здесь случайно гражданские люди, с ужасом, поражённые увиденным, смотрели на раненых. Они краем глаза увидели войну и познавали её блики.
Погибли медики, находящиеся на работе по долгу службы, от санитарки со шваброй, до хирурга со скальпелем в руках. В момент взрыва, как раз проходила плановая операция. Погибли и те, кто уже вышел из зоны особого риска, рассчитывал на жизнь, те на которых смерть уже бросала один раз свой взор. Как же нелепо и не справедливо умирать второй раз.
Будь ты проклята, война!
До сих пор и сегодня, продолжают литься кровь и слёзы людей на многострадальной Чеченской земле. Свидетелями, жертвами, а иногда и виновниками происходящих событий являются люди в погонах. Люди со своими нравами, взглядами на жизнь, характерами, проблемами, планами и мечтами. Чей-то жизненный путь оборвался и обрывается именно здесь, на Чеченской земле.
Не лёгкую, можно сказать тяжелейшую по своему предназначению, характеру и психологической нагрузке, службу выполняют военнослужащие 42 дивизии федеральных вооружённых сил и 46 отдельной бригады оперативного назначения ВВ МВД РФ. Многие из них по своему характеру – чисто военные люди. Некоторые – взращённые войной, прошедшие её и не сумевшие забыть её, оторваться от неё. Некоторые – не нашедшие себе место среди гражданских обывателей. Некоторые – случайные люди, позарившиеся на более высокую зарплату, чем на гражданке.
Это единственные две воинские части, находящиеся в Чечне на постоянной основе, то есть с постоянным местом дислокации. Их статус, количественный состав и полномочия определены отдельными нормативными документами правительства Российской Федерации. Все остальные воинские части, находящиеся там – командированные. Их количество постоянно сокращается.